Наследие - Уэбб Кэтрин - Страница 11

– Что за фигня?..

– Ну, это довольно противно… Хочешь, чтобы я рассказал?

– Давай-ка колись. Никаких секретов между нами. – Я улыбаюсь.

Эдди вздыхает:

– Мисс Уилтон держит у себя на столе маленький горшок с растением – я не знаю точно каким. У мамы тоже такое есть – с темно-лиловыми цветами и волосатыми листьями, помнишь?

– По описанию похоже на африканскую фиалку.

– Кто ее знает. Ну, она один раз наказала нас, заставила сидеть в классе вместо обеда. И я сказал, что так хочу есть, что готов сожрать что угодно. А Бен меня начал подначивать, что я не съем ее цветок. Ну и…

– Ты его съел? – Я поднимаю бровь, на ходу складываю на груди руки.

Эдди пожимает плечами, но видно, что он горд собой.

– Не весь. Только цветы.

– Эдди!

– Не рассказывай маме! – хихикает он и снова бежит вперед. – Какое у тебя было прозвище в школе? – кричит он, обернувшись ко мне.

– Вообще-то, никакого. Просто Рик. Я всегда была самой младшей, бегала за старшими хвостиком. Динни иногда звал меня Щенок.

У нас с Эдди отношения ближе, чем обычно у теток с племянниками. Я жила с ним два месяца, пока Бет выздоравливала, пока ей оказывали помощь. Непростое это было время, мы были предупредительны, не ссорились и во всем друг другу уступали, вели себя нормально. Долгих разговоров по душам мы не вели. Не изливали друг другу душу, не откровенничали. Эдди тогда был слишком мал, а я чересчур замкнута. Но нас объединяли страх за Бет, постоянное чувство тревоги, печали и замешательства. Мы оба с ума сходили и понимали это. Оно-то нас и сблизило – то тяжелое время. Мы с Максвеллом, отцом Эдди, взволнованно спорили вполголоса за закрытыми дверями, потому что не хотели, чтобы мальчик услышал, как отец называет его мать недееспособной.

Все, что осталось от дома на дереве, – несколько досок, потемневших и зеленых, скользких на вид. Они похожи на сгнившие обломки кораблекрушения.

– Ну что ж, он знавал и лучшие времена, – грустно констатирую я.

– Ты же можешь его заново отстроить. Я помогу, хочешь? – Эдди старается меня подбодрить.

Я улыбаюсь:

– Можем попытаться. Но в любом случае дом годится только для лета, сейчас в нем холодно и грязно, так что нужно все обдумать.

– Почему вы перестали сюда ездить? Навещать прабабушку? – Невинный вопрос – бедняга Эдди, он хочет разрядить обстановку. Ну и выбрал что спросить.

– О… знаешь… просто мы, когда подросли, стали ездить всюду с родителями. Да я и не помню.

– Но ты же сама говорила, что люди навсегда запоминают важные события своего детства. Ты мне так сказала, когда я получил приз на конкурсе чтецов.

Я, конечно, имела в виду приятные воспоминания. Но Эдди получил этот приз, когда я жила с ним, в те два месяца. И мы тогда оба, не сговариваясь, подумали об одном: Эдди никогда не забудет, как вернулся из школы домой и обнаружил Бет в ужасном виде. Увидев, как эта мысль отразилась на его лице, я только прикрыла глаза и пожалела, что не могу вернуть вылетевшие слова.

– Вот видишь, лишнее доказательство того, что это не было так уж важно, понимаешь? – отвечаю я небрежно. – Пошли, тут еще полно всего интересного.

Мы идем обратно к дому и, спасаясь от начавшегося дождя, ныряем в оранжерею. Оттуда, вымокнув до нитки, мы двигаемся короткими перебежками от укрытия к укрытию, от старой конюшни к каретному сараю, заваленному хламом и побелевшему от птичьего помета. Задрав головы, мы считаем ласточкины гнезда: потолочные балки облеплены ими, будто древесными грибами. Эдди находит топорик с лезвием, покрытым ржавчиной.

– Класс! – выдыхает он, описывая в воздухе широкую дугу.

Я ловлю его за запястье, большим пальцем провожу по лезвию, убеждаюсь, что оно не чересчур острое.

– Будь с ним крайне осторожен! – Я смотрю ему прямо в глаза. – И не носи его в дом.

– Не буду, – обещает мальчишка, снова взмахивает топориком – и улыбается, слушая, как свистит разрубаемый воздух.

Становится темнее, дождь усиливается. За дверью каретного сарая уже течет, пузырясь, грязный ручей.

– Пойдем-ка домой, пора уже. Твоя мама начнет беспокоиться, куда мы пропали.

– Давай покажем ей дом на дереве и скажем, что можем его восстановить. Спросим, что она об этом думает. Как ты думаешь, она захочет работать с нами?

– Я не уверена, Эд. Ты же знаешь, как она легко простужается в такую погоду, – отвечаю я. – У нее нет никакой защиты от зимней стужи. Ни полноты, ни мускулатуры, ни толстой кожи.

Когда мы являемся на кухню, Бет снова печет пирожки с мясом. Раскатывает тесто, вырезает кусочки, кладет начинку, отправляет в духовку, снимает с противня. Она начала печь вчера, готовясь к приезду Эдди, и конца, похоже, не видно. Кухонный стол засыпан мукой и обрезками теста, заставлен пустыми лотками из-под фарша. Запах просто божественный. Раскрасневшаяся Бет вынимает из духовки очередную порцию, ставит противень на исцарапанную столешницу. Она уже заполнила пирожками все коробки для печенья, миски и подносы. А еще несколько пакетов убраны в древнюю морозилку в подполе. Я хватаю пару пирожков, один протягиваю Эдди. Обжигаю язык начинкой.

– М-м… сказочно вкусно, – говорю я вместо приветствия.

Бет отвечает улыбкой, которая становится шире, когда она поворачивается к сыну. Подойдя, она целует Эдди в щеку и оставляет бледные мучные отпечатки у него на рукавах.

– Ты просто молодец, сынок. Все учителя, похоже, тобой довольны, – обращается она к мальчику.

Я беру со стола табель, сдуваю муку и перелистываю.

– Кроме, кажется, мисс Уилтон, – добавляет Бет.

Та самая. Африканская фиалка.

– Что она преподает? – спрашиваю я, и Эдди поеживается.

– Французский, – мычит он с набитым ртом.

– Она пишет, что ты работал не в полную силу, и если бы постарался, то мог добиться куда больших успехов, – продолжает Бет, держа Эдди за плечи и не давая ему улизнуть. Он пожимает плечами. – И еще: тебя в этом семестре трижды наказывали, оставляли после уроков! Что это значит?

– Французский жутко скучный! – заявляет Эдди. – А мисс Уилтон жутко строгая. И несправедливая, честно! Один раз наказала меня за то, что Бен бросил мне записку. Я, что ли, был в этом виноват?

– Ну, постарайся быть повнимательнее, хорошо? Французский язык – важный предмет… да, важный! – настаивает Бет, когда Эдди закатывает глаза. – Вот я разбогатею, уйду на пенсию и перееду на юг Франции, что ты будешь делать, не зная языка?

– Буду кричать и тыкать во все пальцем, – отважно предполагает Эдди.

Бет сурово поджимает губы, но потом прыскает со смеху. Смех у нее мягкий, глубокий – как редко я его слышу. Сейчас она не может сдержать его, спасибо Эдди.

– Можно мне еще пирожок? – спрашивает он, понимая, что победил.

– Бери. А потом отправляйся в ванную, грязнуля!

Эдди хватает два пирожка и пулей вылетает из кухни.

– Захвати наверх свой рюкзак! – кричит Бет ему вдогонку.

– У меня руки заняты! – вопит в ответ Эдди.

– Скажи уж, просто лень, – тихо комментирует Бет, глядя на меня, и улыбается чуть виновато.

Потом мы смотрим фильм. Бет свернулась калачиком на диване рядом с Эдди, между ними большущая миска с попкорном. Взглянув на сестру, я замечаю, что она почти не смотрит на экран. Повернув голову, она положила подбородок на плечо Эдди и довольно жмурит глаза. У меня внутри что-то разжимается, будто ледышка тает в камине. Суббота и воскресенье пролетают незаметно – поход в кинотеатр в Девайзесе, приготовление уроков за кухонным столом, пирожки. Эдди или возится в каретном сарае, или обследует пустую конюшню, размахивая топориком. Бет безмятежна, хотя немного рассеянна. Печь она перестает, когда заканчивается мука, и подолгу стоит у окна, наблюдает за Эдди со слабой, отсутствующей улыбкой.

– Я могу взять его во Францию на будущее лето, – говорит она, не отрывая взгляда от окна.

Я подаю ей чашку чаю.