Скандал с Модильяни. Бумажные деньги - Фоллетт Кен - Страница 104

И вот теперь она стояла обнаженная на холодной плитке пола летнего домика, держа в одной руке купальник, а в другой свое платье, и размышляла. Если она не может даже решить, стоит ей плавать в бассейне или нет, то где она найдет в себе силу воли, чтобы уйти от мужа?

Она бросила одежду к своим ногам, плечи ее поникли. Прямо перед ней в стене располагалось зеркало от пола до потолка, но Эллен не смотрела в него. Она поддерживала себя в хорошей форме исключительно ради приподнятого самоощущения, а не для видимости и потому легко избегала соблазна разглядывать себя в зеркалах.

Она задумалась, насколько было бы приятно искупаться нагой. Подобные вещи считались неслыханными во времена ее молодости, а она всегда подчинялась диктату условностей. Она это знала, но не пыталась бороться с собой, потому что ей самой нравилась сдержанность порывов – именно это придавало ее жизненному стилю подобающую форму и постоянство, в котором она нуждалась.

От пола исходила сейчас ласковая прохлада. У нее возникло искушение лечь и начать кататься, ощущая холод кафеля всей своей разгоряченной кожей. Но при этом пришлось прикинуть вероятный риск, что Притчард или миссис Тремлет войдут и застанут ее за таким странным занятием. Решив, что он все же слишком велик, она снова оделась.

Летний домик стоял на достаточно высоком взгорке. От его дверей Эллен могла видеть все их владения – девять акров, почти полностью занятых садом. Это был восхитительный сад, разбитый еще в начале XIX столетия, прихотливо спланированный и усаженный десятками разных пород деревьев. Сад неизменно радовал ее, но сейчас и это ощущение поблекло, как все остальное.

В предвечерней прохладе сад представал во всем своем великолепии. Поднявшийся легкий ветерок колыхал подол платья Эллен из хлопка, заставляя его трепетать подобно флагу. Она прошла мимо бассейна в рощицу, где закатные лучи солнца, пробиваясь сквозь листву, рисовали на земле причудливые узоры.

Феликс назвал ее натуру необузданной, но он, конечно, ошибался. Она просто отделила уголок в своей жизни, где принесла постоянство в жертву чувственным наслаждениям. И вообще, в наши дни иметь любовника не считалось чем-то из ряда вон выходящим и вульгарным, при условии, что ты умела все сохранить в тайне, а Эллен вела себя исключительно осторожно.

Проблема возникла оттого, что ей слишком понравилось чувствовать себя свободной. Она понимала, насколько опасен ее нынешний возраст. Женские журналы, которые она просматривала (но никогда не читала по-настоящему), постоянно твердили: именно в таком возрасте женщина начинала подсчитывать, сколько лет ей осталось, в шоке обнаруживала, как мало, и решала заполнить их всем, упущенным прежде. Модные, эмансипированные, но молодые журналистки предупреждали, сколько разочарований подстерегает леди на таком пути. Но откуда им было знать? Они могли только строить теории и догадываться так же, как она сама и все остальные.

Эллен считала, что возраст здесь совершенно ни при чем. Даже когда ей исполнится семьдесят, она все равно найдет какого-нибудь девяностолетнего бодрячка, который будет вожделеть к ней, если только она сама не станет совершенно безразлична к этому. Как ни при чем оказалась менопауза, уже оставшаяся для нее в прошлом. Просто с каждым днем она находила Дерека все менее привлекательным, а Феликса все более. И ситуация достигла той точки, в которой столь разительный контраст становилось почти невозможно выносить.

И она дала им обоим понять, что с ней происходит, но сделала это в обычной для себя скрытой форме, не называя вещей своими именами. Эллен улыбнулась, вспомнив, насколько озадаченными выглядели оба после того, как она высказала каждому свой завуалированный ультиматум. Она знала своих мужчин: оба теперь начнут анализировать ее слова, через какое-то время поймут их потаенный смысл и возрадуются собственной проницательности. Но ни тот, ни другой не поймет, что ему на самом деле угрожает.

Она вышла из рощи и оперлась на ограду у края поля. Его делили как пастбище осел и старая кобыла: ослика держали для внуков, а кобыла до сих пор жила здесь, потому что была прежде любимой охотничьей лошадью Эллен. Животные чувствовали себя вольготно – они не ведали, что значит стареть.

Она пересекла поле и поднялась на насыпь давно заброшенной железной дороги. Паровозы еще пыхтели вдоль нее, когда они с Дереком были молодыми светскими людьми, не уставая танцевать под звуки джаза, выпивая непомерное количество шампанского, и устраивали у себя регулярные вечеринки, которых на самом деле не могли себе позволить. Она сначала пошла между двумя рядами ржавых рельсов, потом стала перепрыгивать со шпалы на шпалу, пока из-под гнилого дерева одной из них не выскочило нечто черное и мохнатое, до смерти перепугав ее. Она сбежала вниз и направилась к дому вдоль русла ручья, протекавшего через нетронутый садовниками лесок. Ей вовсе не хотелось снова стать молодой и легкомысленно веселой девушкой, но она по-прежнему нуждалась в любви.

Что ж, она выложила все карты на стол, показала свой расклад обоим мужчинам. Дереку было заявлено, что работа постепенно вытесняет жену из его жизни, и ему нужно многое изменить, если он стремится сохранить семью. Феликса предупредила: она не вечно будет всего лишь его игрушкой для удовлетворения сексуальных фантазий.

Оба мужчины могут подчиниться ее воле, но это не устранит главной загвоздки – проблемы выбора. Или оба решат, что смогут легко обойтись без нее, и тогда ей поневоле придется стать désoléе[47], уподобившись героиням романов Франсуазы Саган, хотя она понимала, насколько не годится для такой роли.

Хорошо, представим на миг, что оба готовы поступить по ее желанию: кого из них ей предпочесть? Обогнув угол дома, она подумала: вероятно, Феликса.

Но в этот момент пережила легкий шок, заметив перед домом автомобиль, из которого выбирался Дерек. Почему он вернулся так рано? Он помахал рукой. Ей показалась, что у него очень довольный и даже счастливый вид.

Она побежала по гравию дорожки навстречу ему и, исполненная чувства вины, горячо поцеловала.

Глава тридцать первая

Кевину Харту полагалось, вероятно, испытывать глубокую обеспокоенность, но он почему-то уже не чувствовал в себе сил даже для тревоги.

Шеф недвусмысленно велел ему не пытаться расследовать дело «Хлопкового банка». Кевин не подчинился приказу, а Ласки прямо спросил: «Главный редактор поставлен в известность о вашем звонке?» Подобный вопрос часто задавали раздраженные люди слишком настырным репортерам, и ответом почти всегда было беззаботное «нет», если только, разумеется, главный редактор не высказал прямого запрета. В данных обстоятельствах, вздумай Ласки позвонить главному или, чего доброго, председателю совета директоров газеты, и у Харта возникли бы крупные неприятности.

Так почему же его ничто не волновало?

Сам Кевин пришел к выводу, что он больше не дорожил своей работой в такой степени, в какой ценил ее еще сегодня утром. У главного редактора имелись, разумеется, веские причины поставить крест на расследовании – для всякой трусости неизменно находились внешне вполне пристойные оправдания. Все с готовностью принимали фразу «Это противоречит закону» как непробиваемый аргумент, однако истинно великие газеты прошлого всегда нарушали законы. Причем законы более суровые и неукоснительно соблюдавшиеся, чем нынешние. Кевин считал, что газета должна публиковать материалы, невзирая на угрозы судебных исков или даже арестов тиражей. Но ему легко было придерживаться такого мнения, поскольку не он занимал пост главного редактора.

Он сидел в зале отдела новостей неподалеку от стола главы отдела, попивал чай, заваренный машиной, и читал колонку светских сплетен в собственном издании, попутно сочиняя героическую речь, с которой хотел бы обратиться к главному редактору. С точки зрения газетной работы все было на сегодня уже кончено. На полосы «Ивнинг пост» в такой час мог попасть только воистину сенсационный репортаж об убийстве крупного политика или о несчастном случае с множеством жертв. Половина журналистов с нормированным рабочим днем, отбыв свои восемь часов, поспешили разъехаться по домам. Кевин формально работал по десять часов четыре дня в неделю. Специальный корреспондент по вопросам промышленности, накачавшись за обедом восемью кружками темного пива, мирно спал в уголке. Стучала одинокая пишущая машинка. Это молодая девушка-репортер в старых джинсах строчила бессрочную статью, которая могла пойти в первый выпуск завтра. Младший персонал затеял спор о футболе, а еще остававшиеся в редакции штатные сочинители заголовков и литературные редакторы состязались в остроумии, придумывая подписи к карикатурам, одобрительным смехом встречая шутки друг друга. Артур Коул не находил себе места, расхаживая взад-вперед по центральному проходу, борясь с искушением закурить и мечтая о пожаре в Букингемском дворце. При этом он то и дело останавливался у своего стола и перебирал нанизанные на шпильку бумажки с темами, словно опасался, что в горячке мог упустить нечто крайне важное: лучшую тему дня.