Брат мой Каин - Перри Энн - Страница 78

– О да, довольно часто. Ему иногда приходилось уезжать по делам, – ответила свидетельница.

– Вам известны другие причины, по которым ему приходилось отсутствовать?

– Да… – Женщина не сводила с Рэтбоуна глаз, и вся ее фигура, красоту которой эффектно оттенял костюм из серо-голубого шелка и шерсти, заметно напряглась. – Он регулярно навещал своего брата в Ист-Энде, точнее, в Лаймхаусе. Он был… – Она, похоже, не находила нужных слов.

Кейлеб смотрел на нее так, словно старался заставить обернуться к нему, однако Женевьева по-прежнему избегала глядеть в его сторону.

Несколько присяжных слушали ее теперь с большим вниманием.

– У них были близкие отношения? – предположил Оливер.

Эбенезер Гуд нетерпеливо заерзал в кресле. Его соперник задавал свидетельнице наводящие вопросы, но пока он решил не возражать против этого.

– Он по-своему любил его, – ответила миссис Стоунфилд, нахмурившись и упорно не желая смотреть на скамью подсудимых. – Мне кажется, он еще и жалел брата, потому что…

Теперь Эбенезер поднялся.

– Да, да. – Судья поспешно взмахнул рукой, как бы заранее соглашаясь с адвокатом. – Миссис Стоунфилд, ваши предположения не могут быть признаны уликами, если вы не объясните, что заставляет вас так утверждать. Ваш муж заявлял о подобных чувствах?

Нахмурившись, Женевьева перевела взгляд на судью:

– Нет, милорд, это лишь мое собственное впечатление. Зачем еще он мог встречаться с Кейлебом, когда тот так с ним обходился, если не из чувства привязанности и сожаления? Энгус оправдывал его, даже когда ему приходилось из-за него страдать.

Судья, невысокий худощавый человек с крайне изможденным лицом – таким, словно он много лет страдал бессонницей, – окинул свидетельницу терпеливым умным взглядом.

– Вы имеете в виду его оскорбленные чувства или телесные повреждения, мадам? – уточнил он.

– И то, и другое, милорд, – сказала женщина. – Но если я не имею права говорить здесь о предположениях, которые я делала, зная характер моего мужа, я только могу заявить, что он получал телесные повреждения. Я видела у него синяки, царапины, и мне также не раз приходилось видеть неглубокие раны, нанесенные ножом или другим острым предметом.

Обстоятельства явно складывались в пользу Рэтбоуна. В зале теперь ни осталось ни одного человека, по-прежнему сохранявшего равнодушие. Все присяжные сидели, выпрямившись на своих местах и устремив взгляды на свидетельскую трибуну, и мрачное лицо судьи тоже выражало обостренное внимание. Среди зрителей Оливер заметил Эстер Лэттерли, сидевшую рядом с леди Энид Рэйвенсбрук, которая за истекшие пять или шесть недель, казалось, постарела на десять лет. По словам Монка, она перенесла брюшной тиф, и болезнь не прошла для нее даром. Однако Энид, несмотря ни на что, оставалась интересной женщиной, и черты ее лица сохраняли прежнюю привлекательность.

Эбенезер Гуд прикусил губу и едва заметно закатил глаза.

Стоявший на месте для подсудимых Кейлеб Стоун коротко рассмеялся, что заставило обоих конвойных, открыто выражавших свое презрение, придвинуться к нему чуть ближе.

Судья взглянул на Рэтбоуна.

– Насколько мы поняли, миссис Стоунфилд, – вновь ухватился за нить обвинитель, – после встреч с братом ваш муж возвращался домой с телесными повреждениями, иногда весьма серьезными и болезненными, но он тем не менее продолжал его навещать?

– Да, – твердо ответила Женевьева.

– Он как-нибудь объяснял вам такое, скажем, весьма необычное, поведение? – поинтересовался Оливер.

– Кейлеб приходился ему братом, – ответила женщина, – и он не мог его бросить. У Кейлеба больше никого не оставалось. Они были близнецами и продолжали поддерживать друг с другом отношения, несмотря на то что Кейлеб ненавидел моего мужа и завидовал ему.

Стоун вцепился закованными в кандалы сильными и вместе с тем изящными руками в ограждавшие скамью подсудимых перила столь крепко, что у него побелели костяшки пальцев.

Рэтбоун мысленно молил Бога, чтобы Женевьева вспомнила все то, что они обсуждали и о чем договорились заранее. Пока разработанный им план претворялся в жизнь как нельзя лучше.

– Вы не опасались, что когда-нибудь ваш муж получит серьезное ранение? – спросил он. – Что, если бы он получил увечье или остался инвалидом на всю жизнь?

Лицо миссис Стоунфилд оставалось бледным и напряженным, и она по-прежнему смотрела только в пространство перед собой.

– Да, я ужасно этого боялась, – согласилась она. – Я умоляла его не ходить туда больше.

– Но он оставлял ваши просьбы без внимания?

– Да. Он заявлял, что не может бросить Кейлеба. – Женевьева как будто не заметила издевательского, исполненного злобной тоски смешка подсудимого. – Энгус часто вспоминал, каким его брат был в детстве, – проговорила она, задыхаясь, – а также о том, что им пришлось тогда пережить, о том, как они горевали о потере родителей… – Женщина несколько раз торопливо моргнула, стараясь удержаться от открытого проявления чувств.

Рэтбоун с усилием заставлял себя не смотреть в сторону присяжных, однако почти физически ощущал их сочувствие, которое, казалось, накатывалось на него теплой волной.

Черты изможденного лица Энид Рэйвенсбрук, по-прежнему сидевшей среди зрителей, смягчились от сострадания к горю, которое она теперь представила себе. Весь ее вид выражал столь глубокое переживание, что Оливеру упорно казалось, будто ей в детстве тоже пришлось пережить подобное одиночество.

– Да? – осторожно поторопил он Женевьеву.

– Охватившее их ощущение полного одиночества, – продолжала она, – мечты и опасения, которые они разделяли. Когда они болели или чего-то боялись, то искали помощи друг у друга. О них больше некому было позаботиться. Мой муж не мог об этом забыть, как бы ни относился к нему теперь Кейлеб. Он всегда помнил, что его жизнь сложилась счастливо, а его брату повезло в ней куда как меньше.

В эту минуту Стоун издал какой-то неопределенный звук, одновременно напоминавший стон и рычание. Один их охранников слегка дотронулся до него, а другой презрительно усмехнулся.

– Он говорил об этом, миссис Стоунфилд? – задал Рэтбоун новый вопрос. – Он именно так и выражался или это лишь ваше предположение?

– Нет, он неоднократно заявлял об этом. – Теперь голос Женевьевы сделался ясным и решительным. В его интонации чувствовалась уверенность.

– Вы опасались, что Кейлеб из зависти к успехам вашего мужа и возникшей на этой почве ненависти мог нанести ему серьезное увечье? – спросил обвинитель.

– Да.

Зрители разом принялись перешептываться и задвигались на своих местах. Солнце скрылось за тучами, и в зале с деревянной отделкой стен заметно потемнело.

– Муж понимал ваши опасения? – опять спросил Оливер.

– О да, – согласилась свидетельница, – он их вполне разделял. Он сам этого очень боялся. Но Энгус принадлежал к числу людей, ставящих долг и честь превыше всего. Речь шла о верности брату. Энгус утверждал, что он в долгу перед Кейлебом и не сможет примириться с собственной совестью, если теперь бросит его на произвол судьбы.

Один из присяжных одобрительно кивнул, подчеркивая этим свою решимость, а потом бросил в сторону скамьи подсудимых взгляд, исполненный нескрываемого презрения.

– Какой долг вы имеете в виду, миссис Стоунфилд? – спросил Рэтбоун. – Муж вам ничего не объяснял?

– Он только говорил, что брат защищал его в детстве, – ответила Женевьева. – Он не вдавался в подробности, но я думаю, что его приходилось защищать от мальчишек постарше, если те дразнили или обижали его. По его словам, один мальчишка обходился с ним особенно жестоко и Кейлеб всегда принимал удар на себя, выручая Энгуса. – На мгновение на глазах у нее появились слезы, но она не обратила на них внимания. – Энгус помнил об этом всегда.

– Понятно, – тихо сказал Оливер, чуть улыбнувшись. – Подобная порядочность, как мне кажется, понятна каждому из нас, и ею можно лишь восхищаться. – Он ненадолго замолчал, позволив присяжным усвоить высказанную им мысль, при этом по-прежнему избегая смотреть в их сторону – такой прием казался ему слишком грубым. – Но муж, по вашим словам, в то же время чего-то опасался, – продолжал Рэтбоун. – Почему вы так считаете, миссис Стоунфилд?