Брат мой Каин - Перри Энн - Страница 112

Шум в зале неожиданно прекратился.

– Я стоял перед зеркалом, сэр, – сказал, наконец, детектив, широко улыбнувшись. – Я смотрел на собственное отражение на стекле, и наблюдавший за мною человек вспомнил, что с ним произошел такой же казус.

– Это ничего не доказывает! – громовым голосом заявил Рэйвенсбрук. – Вы утверждали, что Кейлеб сознался в убийстве Энгуса. Как можно убить самого себя?

– Он сказал, что уничтожил Энгуса, – поправил его Монк, – и что мне никогда не найти его тела. Это была шутка. Вот почему он тогда засмеялся. Кейлеб знал Энгуса и презирал его. А Энгус, по-моему, не имел о Кейлебе представления. Он бы просто не смог вынести такого знакомства. Для него он действительно являлся другим человеком, темным призраком, существовавшим независимо от него. И Энгус испытывал перед ним глубокий страх.

– Чепуха! – возразил Майло, еще больше повысив голос. – Вы ничем не сможете подтвердить столь жуткий и непристойный рассказ. Кейлеб, несомненно, был сумасшедшим, и он убил собственного брата. А потом, убедившись, что его признают виновным и повесят, он в приступе неистовой ненависти набросился на меня, потому что, да простит меня Господь, я всегда любил Энгуса больше. Если я действительно в чем-то виноват, то мое единственное прегрешение заключается только в этом!

Голос Рэйвенсбрука звучал все более громко. В зале возникло какое-то неопределенное движение.

– Это можно доказать, – перекрывая шум, заявил сыщик, обращаясь к коронеру. – Труп Кейлеба Стоуна находится в морге. – Он стремительно обернулся к Селине: – Мадам, я полагаю, вы знаете тело Кейлеба достаточно хорошо, чтобы отличить его от тела Энгуса?

– Да, конечно, – ответила та, даже не покраснев.

Уильям перевел взгляд на Женевьеву:

– А вы, миссис Стоунфилд, вы можете отличить тело вашего мужа от тела Кейлеба?

– Да, – проговорила она шепотом. Кровь разом отхлынула от ее лица.

– Тогда давайте положим конец этому спектаклю, – приказал коронер. – Этих женщин необходимо проводить в морг. – С этими словами он поднялся, и лицо его приняло застывшее выражение, а взгляд сделался немигающим. Его абсолютно не волновал поднявшийся в зале возмущенный шум, и он, казалось, не замечал газетчиков, сражавшихся друг с другом, чтобы поскорее пробраться к выходу и отправить сенсационное сообщение с курьером.

Служитель морга показал посетителям обнаженный труп, откинув до паха прикрывавшую его простыню. В холодном помещении стоял запах воды и смерти. Желтый свет единственной свечи был настолько слаб, что углы комнаты тонули в полумраке.

Селина Херрис стояла, опираясь на локоть Эстер, со спокойным, почти красивым лицом, с которого теперь исчезло выражение дерзкой злобы. Она посмотрела на лицо покойного, на его покатый лоб и точеный рот, на чуть прикрытые зеленые глаза… А потом взгляд ее скользнул ниже, на широкую грудь, с мраморно-белой и покрытой шрамами кожей. Расположение следов старых ран оказалось весьма своеобразным.

– Это Кейлеб, – тихо проговорила Херрис, а потом осторожно дотронулась кончиками пальцев до холодной щеки покойного, словно он мог ощутить прикосновение ее руки. – Да успокоит его Господь! – прошептала она.

Коронер кивнул, и мисс Лэттерли вышла вместе с Селиной. Несколько минут спустя она снова появилась в комнате, теперь уже в сопровождении Женевьевы, и служитель снова откинул простыню. Миссис Стоунфилд пристально вгляделась в то же умиротворенное лицо с полузакрытыми глазами и в то же побледневшее тело, испещренное старыми шрамами.

Наконец к ее глазам подступили слезы: они потекли у нее по щекам, заставив женщину вновь испытать мучительную тоску – щемящую боль, от которой ей уже не суждено было избавиться.

– Да, – прошептала Женевьева так тихо, что ее голос наверняка бы никто не услышал, находись она где-нибудь еще, а не в этой проникнутой дыханием смерти комнате. – Да, это Энгус. Я знаю эти шрамы. Мне не спутать их ни с чем. Почти все его раны я бинтовала сама. Пусть Господь примет его к себе и даст ему последнее успокоение!

Она медленно повернулась, и Эстер не выпускала ее из объятий, пока та рыдала, охваченная горестным сознанием того, что ей не удалось излечить боль, преследовавшую мужа с раннего детства, что это оставалось для нее недосягаемым в течение столь долгих лет.

– Я добьюсь, чтобы Рэйвенсбрука судили как убийцу! – горячо заявил Рэтбоун.

– Вы не сумеете этого доказать, – заметил Монк.

– Все равно! – Оливер стиснул зубы, ощутив сильное напряжение во всем теле. – Такое обвинение погубит его. Этого будет достаточно.

Чуть наклонившись, Уильям взял покойника за руку – изящную, с тщательно ухоженными ногтями. Теперь он наконец понял, почему Кейлеб всегда носил перчатки, – чтобы сохранить руки Энгуса. Детектив осторожно сложил руки мертвеца на груди. Наверное, никто из находившихся в этом помещении людей не испытывал столь глубокого сочувствия и сердечной жалости к человеку, страдавшему от раздвоения личности, вынужденному жить в постоянном страхе перед собственным вторым «я», остававшимся для него темным и неизвестным.

– Спи с миром, – сказал Монк. – Мы заплатим за тебя твои долги.