Горькие плоды смерти - Джордж Элизабет - Страница 131

В конце концов она пришла к выводу, что, кроме обыска дома и пекарни на предмет следов азида натрия, действительно, есть и другой путь – и более того, у них уже имеется готовый ордер, чтобы пойти этим путем.

– В таком случае, выносите все компьютеры, – распорядилась Хейверс. – По крайней мере, тот, что стоит в рабочем кабинете пекарни. Возможно, в доме будут и другие. А еще у Каролины есть ноутбук. Если нам нужны слова, можно обратиться прямо к первоисточнику. Посмотрим, куда он приведет нас, кроме ее электронной писанины.

Нката кивнул:

– Да, так и сделаем.

– Правда, на это уйдет уйма времени, Уинни, – предупредила его Барбара. – По крайней мере, не один день и даже не два.

– Можно подумать, у нас есть выбор, – ответил ее коллега. – Знаю, тебе в затылок дышит начальство и требует результатов. Но что еще у нас есть, Барб?

– Как ты сам сказал, ничего. Будем надеяться, что нам повезет с компьютерами.

Линли приехал домой к Рори Стэтем примерно в половине второго, проделав перед этим путь от зоопарка почти через весь Лондон с Арло на пассажирском сиденье. Он не видел Дейдру, да и не ожидал ее увидеть. Когда он позвонил ей, чтобы сказать, что хозяйку пса выписывают из больницы, ветеринар доложила, что ее ждет «зверский» день – зверский во всех отношениях, добавила она с усмешкой: вот-вот должна родить жирафиха, а также зебра. Но она постарается собрать вещички Арло и оставить их у себя в кабинете, а самого пса ему передаст ее ассистентка.

– Нам будет его не хватать, Томми. Он такая лапочка, – сказала Трейхир. – Что опять-таки наводит меня на мысль, что я должна завести собаку. Или что-то еще.

Томас не стал уточнять, что именно. Ему было неприятно думать, что это «что-то еще» означает его самого.

В Фулхэме, как только он свернул на улицу, где жила Стэтем, Арло приподнял на слоновий манер свои висячие уши, что в его собачьем мирке значило ожидание. Пушистый хвост начал отбивать мелкую дробь. Как только Линли, припарковав машину, вышел и открыл дверь со стороны пассажирского сиденья, пес пулей выскочил вон и помчался к нужному дому, добежав до которого взлетел на крыльцо.

Инспектор, неся собачий скарб и кое-что из вещей Рори, пошел следом. Подойдя к двери, он локтем нажал на звонок, хотя одного веселого лая Арло было достаточно, чтобы его хозяйка или ее сестра впустили их в дом. Не успела дверь еще толком открыться, как пес уже юркнул в подъезд и со всех ног бросился вверх по лестнице. Линли вошел вторым и закрыл дверь за собой.

Сверху донеслись радостные звуки взаимных приветствий – смех Виктории, собачий лай и голос Хизер: «Входите, оба!» Когда полицейский поднялся к дверям квартиры, дверь в нее уже была открыта. Рори, хохоча, лежала на полу, а Арло обнюхивал ее, лизал, бегал вокруг нее кругами и снова лизал ей лицо.

Гостиная была уставлена коробками с материалами, которые до этого изъяли эксперты. Сестра хозяйки была занята тем, что возвращала вещи на место – в кухню, в ванную, в спальню. Виктории же было велено сесть на диван и развлекать гостей. Та, правда, была далеко не в восторге от этого предложения. До прибытия Линли она, судя по всему, работала за письменным столом, разбирая накопившуюся почту и приводя все в порядок, и как только Томас вошел, возобновила это занятие.

Инспектор отметил про себя, что окно в гостиной починили. Впрочем, другие признаки бесцеремонного вторжения Барбары Хейверс в квартиру Рори тоже были убраны. Раздвинутые шторы впускали солнечный свет. Как только Арло убедился, что Рори на полу – это та самая Рори, его хозяйка, он подошел к пятну света на ковре. Обойдя его четыре раза, песик придирчиво его обнюхал, после чего с громким вздохом улегся погреть бока.

Поставив собачьи принадлежности на пол, Линли закрыл дверь и извлек из вещей Арло две пачки бумаг, которые захватил с собой из своего кабинета: письма Клэр и стопку фотографий ее последнего отдыха вместе с Фионой. Подойдя к сидевшей за столом Стэтем, Томас вернул ей письма и фото. Женщина посмотрела на них, а затем подняла глаза на него.

Рядом со столом стоял табурет, и гость подтащил его ближе. Из кухни показалась Хизер. Спросив у Линли, не хочет ли он чаю, она покосилась на фото и письма. Томас тотчас же решил, что непременно переговорит с ней. Сестра Виктории кивнула и снова исчезла в кухне, а вскоре крикнула оттуда, что поставила вариться яйца для сандвичей, но ей нужен еще майонез и хлеб, «не говоря уже про салат и помидоры, которые тоже пригодились бы». Так что, если инспектор с Рори не против, она выскочит на пару минут в магазин, сообщила Хизер, и пусть Линли, если он никуда не торопится, дождется ее возвращения.

Когда сестра ушла, хозяйка дома быстро просмотрела снимки. Полицейский уже изучил их, причем не раз, и знал, что она сейчас видит: ее последние дни с Фионой. Рори медленно, одно фото за другим, положила их лицом вниз на стол. Томас ждал. В конце концов женщина придвинула их к письмам Клэр и посмотрела на обе стопки, как будто сравнивала, что говорит каждая из них о ней самой и о ее отношениях с обеими женщинами.

– Я любила Фиону, инспектор, – честно призналась она. – Отношения были непростыми, но я ее любила.

– Я так и думал, – сказал ей Линли. – Я знаю, что все люди разные. Конечно, было бы проще, если б мы были одинаковыми. Люди – они хорошие и плохие, простые и сложные, счастливые и печальные, пугливые и смелые. В них все перемешано. Мы учимся воспринимать человека как совокупность противоречий, ибо они – части единого целого, и именно это целое мы любим в моменты, когда кто-то предстает не таким, каким мы хотели бы его видеть.

Рори пристально посмотрела на него.

– Вы довольно необычный полицейский. Подозреваю, я не первая вам это говорю.

– Смотрю, вы знаете толк в полицейских, – пошутил Томас.

Его собеседница усмехнулась.

– Есть такое.

Она провела пальцем вдоль края конверта, в котором лежали письма Клэр. Их уголки торчали наружу, и, судя по их виду, можно было предположить, что этот жест был для нее привычным, что она делала так и раньше, как будто размышляя о том, что на самом деле они хотят ей сказать.

– Мы расстались на несколько месяцев, – вздохнула она. – Фиона и я. Кстати, так уже бывало. Мы то ссорились, то сходились снова. А потом отправились в Испанию, попробовать залатать наши отношения. Мы… в те последние дни мы были с нею счастливы. – Взгляд Стэтем был устремлен в стол. Судя по ее лицу, произнося эти слова, она перенеслась в те блаженные дни.

Немного помолчав, она заговорила снова:

– Вместо нее я спасла себя. Вряд ли я когда-либо смогу это забыть. Не выпрыгни я из окна, она была бы жива.

Линли задумался о том, что читал и слышал о том случае. То, что сейчас говорила Рори, было естественной реакцией на тот ужас, который она пережила. И она слишком строго судила себя.

– В такие моменты, – сказал ей инспектор, – трудно предвидеть, кто и как поведет себя. Наш жизненный опыт бессилен подсказать нам, как правильно поступить, когда посреди ночи рядом с вашей кроватью возникает кто-то, кто готов напасть на вас. В таких ситуациях не до рассуждений о том, что хорошо, а что дурно. Нами движет инстинкт самосохранения.

– Вы сами знаете, что говорите неправду, – сказала Виктория, посмотрев ему в глаза. – Примером тому – поведение солдат в бою.

– Согласен, – произнес Линли. – Просто солдаты делают это каждый день и по всему миру. Но их к этому готовили. В отличие от вас.

Рори снова притихла. На лице ее застыла печать скорби.

– Я долгие годы пыталась убедить себя, что тогда я выпрыгнула из окна лишь затем, чтобы позвать на помощь. Я так и говорила, в том числе и в суде. Но дело в том, что ни о какой помощи не могло быть и речи. Наша вилла стояла на отшибе. Собственно, поэтому мы ее и выбрали. Чтобы нам никто не мешал. Чтобы были только мы, море, солнце и пляж. Ни телефона, ни Интернета, мобильник вне зоны действия сети. На мили вокруг ни души, и я знала это, когда выпрыгивала из окна. Я, спотыкаясь, плутала во тьме, в кромешной тьме, какая бывает только вдали от городов. В нескольких ярдах от нашего домика был небольшой обрыв, и я упала с него. Поэтому он не нашел меня в темноте – он где-то обронил фонарик. Вот так все и было. Благодаря потерянному фонарику одна женщина осталась жива. Та, которая должна была умереть.