Неотразимый - Бэлоу Мэри - Страница 64

Она слышала, как он вновь приблизился и остановился у нее за спиной, но не смела посмотреть на него.

– А теперь расскажи мне обо всем, – мягко предложил Натаниель. – Расскажи мне все, о чем тебе хочется сказать, Софи. Не забывай, я твой друг.

Некоторое время она не могла говорить, а только с силой прикусила губу, чтобы остановить подкативший комок рыданий. Никогда и никто не говорил ей таких драгоценных слов!

– После того как прошла неделя… таких вот отношений… я попросила, чтобы он отправил меня к моим родителям, – наконец заговорила она. – Вот тогда он и признался мне во всем и умолял меня остаться с ним. Я не могла вынести мысль о том, чтобы вернуться домой, где все будут считать, что я ему не подошла. И тогда мы заключили с ним сделку. Мы договорились, что будем жить как муж и жена – чтобы так думали все окружающие, а на деле будем просто товарищами. Мыдалидруг другу обещание, что сдержим клятву, данную в церкви, будем верны друг другу и не будем вступать в связь с другими. Я выполнила свое обещание. И была уверена, что он выполнял свое… пока ко мне не явился Борис Пинтер с этими письмами.

И опять оба надолго замолчали.

– Значит, – наконец заговорил он, – после первой недели твоего замужества, когда тебе было восемнадцать лет, у тебя никого не было… до меня?

– Нет. – Она отрицательно качнула головой.

– И полагаю, именно после этой первой недели ты и начала скрываться?

– Что?

София по-прежнему смотрела в окно и видела прогуливающихся среди цветников Джорджину и Льюиса. Молодые люди держались за руки и выглядели такими юными и невинными, очевидно, ожидая долгой и счастливой жизни друг с другом после завтрашней церемонии в церкви. София всей душой молилась, чтобы их ожидания оправдались.

– Именно с того момента ты стала носить одежду, которая тебе не подходила, и приобрела сдержанные и доброжелательные манеры пожилой особы?

Именно тогда, Софи, ты стала от всех таить свою красивую внешность и женственность? И даже от себя самой?

– Разум мне подсказывал, что Уолтера не могла ввести в искушение даже самая красивая женщина. Он объяснил мне – и я ему поверила, – что он так же естественно начал с юных лет восхищаться мужчинами и желать их, как другие мужчины – женщин. Он начал этим заниматься не из чувства противоречия и не потому, что у меня были какие-то недостатки. Просто он был так создан, вот и все. Я не могла его ненавидеть, Натаниель. Но… но я чувствовала себя такой… неподходящей. Я думала, что если я была бы хоть немного красивее или чуть более опытной… Он избегал даже касаться меня.

– Это чертовски несправедливо! – сказал Натаниель, удивив ее как резкостью выражения, так и гневом, с которым он его произнес. – Несправедливо, что из-за него страдать пришлось тебе, Софи! Почему ты просто не рассмеялась в лицо Пинтеру и не послала его ко всем чертям? И почему не обратилась к нам, когда мы встретились этой весной?

Наконец она нашла в себе силы повернуться к нему. Лицо его окаменело, как, бывало, после сражения, когда он смотрел на убитых и раненых солдат, и было очень бледным.

– Уолтер был моим мужем, Натаниель, – сказала она. – И он был достойным человеком – да, был, несмотря на измену мне. И был хорошим офицером, который честно исполнял свой долг. Он храбро сражался, хотя и не был таким блестящим военным, как вы четверо. По странной прихоти судьбы он достиг великой славы после своей смерти – но ведь он действительно спас герцога Веллингтона и других выдающихся офицеров. И он действительно отдал свою жизнь в попытке спасти товарища. Разразился бы страшный скандал, если бы их тайна вышла наружу. И его позор пережил бы его славу. Его имя повсюду произносили бы с отвращением и презрением.

– Но при всем том он предал тебя, – напомнил Натаниель.

– Это не было бы для меня оправданием, если бы я отказалась скрывать его тайну. Кроме того, я должна была подумать о своих близких, о том, чтобы не скомпрометировать их репутацию. Эдвин и Беатрис – добрые и порядочные люди, они не заслужили позора. Сара только что вступила в удачный брак, но разве она смогла бы это сделать, если бы разразился скандал! Льюис уже завтра станет мужем твоей сестры – этого счастья он тоже был бы лишен. Дело моего брата процветает, и я очень рада, потому что ему нужно содержать четырех детей. Он мог бы разориться, если бы стала известна его родственная связь с таким преступником. И о себе я тоже не забывала. – По ее губам скользнула улыбка. – Как хорошо обладать независимостью и добрым именем!

– Но, Софи, почему же ты не рассказала об этом хотя бы нам? Мы гораздо раньше сумели бы избавить тебя от этих мучений.

– Я не хотела, чтобы вы об этом знали. Для меня, Натаниель, вы были богами – поверь, я почти не преувеличиваю. Все вы были для меня дорогими людьми, особенно ты. Я и подумать не могла о том, чтобы увидеть отвращение у тебя на лице…

– Софи, дорогая моя Софи, неужели ты так плохо представляешь себе сущность дружеских отношений?

– Хранить тайну, никому не доверять свои переживания – стало для меня второй натурой. С восемнадцати лет я оказалась предоставленной самой себе и сама должна была решать, как поступать. Пойми, я вовсе не жалуюсь. Напротив, думаю, что в каком-то отношении это дало мне определенную закалку, развило мою волю, чего при других обстоятельствах могло бы и не быть. Но я всегда очень дорожила своими близкими друзьями.

Я не виделась с вами три года. Но всегда хранила, как великую драгоценность, то письмо, которое ты прислал мне после моего представления в Карлтон-Хаусе. И когда в то утро я встретилась с вами в парке – я внезапно поняла, что ты… что не забыла тебя. И даже если бы расстались и не встречались бы еще три года, я не хотела потерять твое расположение и дружбу.

– И тем не менее ты приказала нам убираться ко всем чертям – разумеется, в более подходящих для леди выражениях.

– Я знаю, почему Борис Пинтер так ненавидел Уолтера и почему Уолтер воспрепятствовал его продвижению вчине.

– Да. – Натаниель поднял руку. – Нужно не так уж много воображения, чтобы это понять, не так ли? Софи, я благодарю тебя за доверие, за то, что ты обо всем мне рассказала. Я понимаю, что все, что ты подавляла в себе все эти годы, сейчас проявляется. И понимаю, что ты не решилась бы довериться никому, кроме особенно близкого тебе друга. Поверь, я это очень ценю.

– И ты меня ненавидишь? – Из глаз Софи брызнули слезы, как ни старалась она их сдержать. – Тебе отвратительна мысль о том, что Джорджина выйдет замуж за Льюиса, племянника Уолтера?

– Льюис – это Льюис, – сказал он. – Я смотрю на него как на молодого человека, которому удалось завоевать любовь моей сестры и который достаточно достоин и приятен, чтобы получить мое одобрение. Я рад за них обоих. А ты, Софи? Думаю, ты знаешь, какие чувства я к тебе питаю. Уж во всяком случае, не ненависть. Но я вижу, тебе дурно… Позволь мне поддержать тебя.

О чем он говорит? Нет, откуда ей знать, какие чувства он к ней испытывает. О чем он? Впрочем, не важно… Он прав – всю ее вдруг пронизала невыносимая слабость. Она неуверенно шагнула к нему, позволила ему обвить свой стан и притянуть к себе. Потом ее голова упала ему на грудь, и она ощутила такой знакомый и милый запах его одеколона. На данный момент он был ее дорогим другом, и ей было этого достаточно.

– Я не хотела обременять вас своими признаниями, – через некоторое время произнесла она.

– Это вовсе не обременение, а привилегия.

– Натаниель. – Подняв голову, она посмотрела на его прекрасное лицо. – Ты самый добрый человек в мире!

Он нагнулся и поцеловал ее в губы.

Она отпрянула, когда он снова поднял голову, чувствуя себя совершенно опустошенной и вместе с тем полностью умиротворенной после своего признания.

– Мне нужно выйти на воздух, – сказала она. – Я хотела бы пройтись пешком до коттеджа Лавинии. Ты не станешь возражать, если я пойду туда одна?

Он внимательно всматривался в ее глаза.