Крейсерова соната - Проханов Александр Андреевич - Страница 98

Очнулась в застенке, лежа на топчане, под каменным сводом, в котором ярко и беспощадно горел зарешеченный светильник. В булыжные стены были ввинчены кольца, свисали цепи, крюки. Стояло темное, из прокисшего дерева колесо. Виднелся ворот с веревкой, перекинутой через высокое колесико под потолком. На столе были разложены клещи, секаторы, отточенные спицы. Жутко блестела хромированная пила для перепиливания костей. Тут же лежал молот, каким дробят коленные суставы, и воронка из оцинкованного железа, сквозь которую в горло заливают свинец. Вмурованный в стену, пылал очаг, и в нем краснели раскаленные шкворни.

Аня поняла, что случилось нечто ужасное, она оказалась во власти злодеев, которые начнут ее мучить, и ей уже не выйти отсюда живой.

«Где ты? – позвала она мысленно Плужникова, посылая ему сквозь стены каземата свою мольбу и любовь. – Знаешь ли ты, что случилось со мной?..»

Скрипнула на несмазанных петлях тяжелая железная дверь. В застенке появилась огромного роста женщина-палач, в гимнастерке, под которой раздувались тяжелые груди, с толстым животом, перепоясанным военным ремнем, с засученными рукавами, из которых выступали здоровенные ручищи с сильными синеватыми пальцами и черными ногтями, какие бывают у чистильщиц рыбы на заготовительных пунктах. При всей ужасающей внешности эта жестокая женщина, с головой, напоминающей волосатый булыжник, показалась Ане знакомой, будто они где-то встречались.

– Ну что, оклемалась, шлюшка? – ощерилась баба-палач, показывая желтые зубы. – Хорошо жрешь водку, прямо из горла, не закусывая.

Аня села, свесив с железной кровати ноги, глядя на круглые стальные защелки, куда вставят сейчас ее щиколотки и запястья и приступят к мучениям.

– Ну говори, где твой хахаль? Умеешь трахаться, умей давать показания…

Женщина оглядывала Аню с ног до головы, словно примериваясь, как ловчее начать сдирать с нее одежду, душить и мять ее трепещущее тело, урчать и надкусывать ее плоть желтыми зубами.

– Хахаль твой убит в уличной драке и лежит сейчас в морге с проломленной головой. Скоро поедем на опознание… – произнесла женщина, касаясь лежащих на столе клещей, какими вытягивают жилы и отламывают пальцы. Но как ни ужасно было Ане, она почувствовала, что истязательница лжет. Милый ее жив, они его не схватили, оттого и хотят, чтобы она указала на след.

– Ты нарушила закон «О золотовалютных резервах». Подучила птицу-голубя воровать золото и нести золотые яички, а за это, сучка, – тюрьма. Ты нарушила закон «О переписи населения». Мы насильно приведем тебя к переписи. Поставим тебе на лоб штампик в виде маленького черненького паучка. Ты забудешь обо всем, потому что в твоей голове станет копошиться и ворочаться черный паук, выпивая каждую твою мысль, и ты отучишься думать…

Жестокая баба поглаживала синеватыми пальцами шприц с иглой, в котором находился какой-то едкий зеленый раствор и плавала маленькая мертвая ящерица. Аня боялась предстоящих страданий. Но мольба ее была о том, чтобы враги не изловили Плужникова и он ушел от погони.

– Ты мне расскажешь, сука, о вашем преступном сообществе?.. Как ты связана, блядь, с государственным преступником по имени Иван Иванович?.. Кто такой Сокол?.. Тоже с ним спишь?..

– Так и будешь молчать, поблядушка? Думаешь, стану кости тебе ломать и слушать, как ты орешь и блеешь?.. Мы поступим с тобой иначе. Пока ты валялась в обмороке, мы сделали тебе ультразвуковое обследование и обнаружили, что ты беременна. От него понесла?.. Сейчас мы тебя усыпим, сделаем инъекцию в плод, меняющую генетический код, и ты родишь большую черную ящерицу…

Услышав это, Аня почувствовала, как сокровенная, пребывавшая в ней капелька света вдруг вся затрепетала от ужаса и стала гаснуть, и от этого сама потеряла сознание.

Очнулась совсем в другом помещении, среди белых матовых стен, серебристых экранов, перепончатых зонтиков, отражавших и направлявших рассеянный свет. Перед ней стоял штатив с фотокамерой, из-за которой улыбался и подмигивал симпатичный фотограф в жилетке, лысый, с пейсами и маленькими темными усиками, похожий на доброго Чарли Чаплина. Женщина-палач стояла тут же, но преображенная, без устрашающих ремня и гимнастерки, какие носят в тюрьме надзиратели, а в просторном, ниспадавшем складками облачении, с нарядной брошью и удачной модной завивкой.

– Душечка, это тебе, – ласковым баском пропела она, протягивая Ане висящее у нее на руках дивное платье, темно-вишневое, с глубокими переливами и сочными отсветами. Усыпанное стеклярусом, оно излучало блеск темной лесной стрекозы. И Аня тотчас вспомнила, где видела эту мужеподобную женщину. Продавщица в магазине, предлагавшая ей сделать волшебную покупку, это самое вишневое платье, манившее ее до сладостного самозабвения. – Лапушка, надень на себя…

Она отвела Аню за ширму, помогла освободиться от ее скромной невзрачной одежды, ловко касаясь большими теплыми руками, облачила ее в дивный наряд, подвела к зеркалу. Аня не узнала себя. С полуобнаженной дышащей грудью, белыми нежными руками, прекрасная, она выглядела как голливудская артистка в день присуждения премии «Оскар». Аня, забыв недавние страхи, восхитилась собственной красотой. «Ах, если бы ты меня увидел сейчас!..» – подумала она счастливо о Плужникове.

– Пойдем, голубушка, сделаем несколько фотографий…

Фотограф, ласково и смешно подмигивая, управляя потоками млечного света, сделал несколько снимков.

– Ну просто загляденье!.. В глянцевом журнале, на первой обложке: «Прима-балерина Анна Серафимова, в балете „Лимонов“!.. Спешите на премьеру…»

Аня не понимала, что он говорит, что-то легкомысленное, обольстительное. Она слишком устала, чтобы все понимать, слишком восхищалась драгоценным платьем, преобразившим ее, чтобы переспрашивать.

– А теперь отдохни, успокойся, – бережно, почти с материнской лаской, обращалась к ней высокая полная женщина.

Отвела ее в соседнюю комнату, чудесно обставленную, с мягкой, под бархатным балдахином кроватью, со множеством зеркал, где Аня могла видеть собственное, восхитительное отражение. Тихо играла музыка из кинофильма «Мужчина и женщина». На столе стояла вазочка с белым пломбиром, тем самым, каким мама угощала ее в детстве, когда заходили в уютное кафе на Кропоткинской.

Плужников вошел в Москву, как входят в непроглядную тучу. Это была туча страданий и болей, которыми исходил пораженный болезнью город. И среди этих сгустков беды, болезненных и ядовитых мерцаний он различал малую пульсирующую точку, в которой концентрировалась беда такой силы, что сердце его заболело, пронзенное невидимой иглой. Этой точкой страдания была Аня, которая взывала к нему, протягивала свой крохотный лучик любви, и этот лучик, ударяя в сердце, причинял нестерпимую боль.

Как самолет, захватывая в бортовые антенны луч наведения, стремится к цели, так и он, двигаясь по лучу боли, искал Аню. Точка перемещалась по городу, словно Аню перевозили с места на место. Сначала точка пульсировала в районе Яузы, у Лефортово, и Плужников двигался вдоль ленивой реки, мимо огромных корпусов, где когда-то были авиационные лаборатории, военные институты и академии, а теперь размещались склады немецкого пива и итальянской лазурной сантехники. Точка внезапно переместилась в район Медведково, и он бродил среди огромных, словно одинаковые куски рафинада, зданий, выискивая среди окон, не мелькнет ли где ее дорогое лицо. Точка перелетела в центр, в район Неглинной, и он шагал среди роскошных ресторанов, нарядных лимузинов, великолепных витрин и искал в толпе ее быструю знакомую фигурку с почтовой сумкой наперевес. Когда точка, подобная маячку боли, переместилась в район аэропорта «Шереметьево», он испугался, что ее хотят вывезти из страны. Но когда маячок оказался в районе Склифосовского, Плужников ужаснулся, подумав, что ей так худо, что она попала в больницу. В конце концов, точка погасла где-то в районе Фрунзенской набережной, будто на Аню накинули непроницаемый колпак, окружили непрозрачным экраном или она вовсе погибла.