О людях и ангелах (сборник) - Крусанов Павел Васильевич - Страница 91

– Наша власть над вещами так велика, что кажется, будто не только история, но и сама природа покорна нашей воле. Однако не стоит обольщаться на сей счёт. Люди издавна стремились управлять материей и повелевать судьбой, нередко они добивались на этом поприще необычайного. Зачастую природа выглядела полностью покорной человеку, но всякий раз покорность эта оказывалась обманчивой. Ещё совсем недавно люди, в надежде обрести мистическую силу, осмеливались расписываться собственной кровью, не имея ни малейшего понятия о том, какую власть над собой дают обладателю сариольских заклятий. А теперь общеизвестно, что даже труп можно поднять из могилы и привести к некогда начертанным живой человеческой кровью письменам. Призываю вас, господа, быть мудрыми и не питать иллюзий относительно собственного могущества, – возможно, власть наша столь же химерична и, словно часовая мина, таит опасность в самой себе, как и нелепая практика давать расписки кровью. Ни для кого не секрет, сколь велика сила растущего хлеба, она признаётся одной из главнейших в мире, а теперь хлеб в Екатеринодаре сохнет на корню, и мы не в состоянии помешать этому. Нетопыри, сосущие младенцев, весьма напоминают казнь египетскую, а что означает рождение рогатого дитяти именно сейчас, когда знаки будущего закрыты для нас, жутко даже представить. Против нас действуют грозные силы, и, пока не поздно, мне думается, следует признать неудачу африканской кампании. – Покоритель Ломбардии оглядел присутствующих и решился усугубить дерзость: – А вместе с ней – и неудачу нашего южного похода. Мы ещё успеем увести войска из Египта в Аксум, где можно будет переформировать и пополнить части, а в Персии и Систане отступить на север и укрыться за горными перевалами. Конечно, тем самым мы значительно ухудшим положение нашего корпуса в Иордании и наверняка потеряем Суэц, но в сложившейся ситуации ничего не остаётся, как идти на жертвы. Лучше отдать палец, чем потерять руку. Хотя, безусловно, потеря пальца тоже болезненна. Будем мудры и осторожны, господа, возможно, не только судьба армий – судьба нового мира зависит от наших решений.

Генерал Егунов-Дубровский определённо пребывал нынче в состоянии умеренности. Но фельдмаршал Барбович, бравший Вену и Мюнхен и, безусловно, обладавший тремя необходимыми для полководца качествами – правый его глаз видел вдаль, левый вширь, а язык знал слова, способные вогнать в краску даже гвардейцев, – был с ним не согласен:

– Нас только что призвали к мудрости и осторожности, явно забыв о том, что это две разные добродетели и они далеко не всегда совпадают. Разумеется, мудро будет высморкаться, если напал сопливчик. И само собой, делать это следует осторожно, чтобы невзначай не высморкать мозги. Но обрекать на гибель солдат, овеявших себя славой и готовых сражаться за своего императора до последнего издыхания, – где здесь таится мудрость и не сродни ли это выпущенным через ноздрю мозгам? Не спорю, удача как будто готова изменить нам, однако не стоит упускать из виду, что знамения не только угрожают, но также указывают путь к исправлению дел. Нам всего и нужно, что пых перевести. В конце концов, победы и поражения изначально куются в сердцах людей, а сознание собственного бессилия относится, слава богу, к тому сорту слабостей, которые мы в состоянии превозмочь. Нам следует сохранять силу духа в любых обстоятельствах, и в любых обстоятельствах нам следует действовать как победителям и считать себя таковыми, насколько бы невероятно это ни казалось. Только при таких условиях судьба будет и впредь покорна нам, как отведавшая вожжей девка.

Над столом вспорхнул лёгкий ропот – подобное витийство уместно было бы перед стоящими во фрунт полками, но здесь, на заседании Имперского Совета, следовало выносить взвешенные решения, а не упражняться в элоквенции. Однако Барбович, ничуть не смутившись, продолжил:

– Позорно проигрывает битву тот, кто бросает оружие на поле боя. Но наше оружие – в наших руках. Больше того, мы его ещё даже не обнажили. С какой стати мы зрим в землю, топчем край могилы и скорбим о своей доле? Надеюсь, не я один в сём достойном собрании наслышан о Псах Гекаты. Не пришло ли наконец то неотвратное время, когда следовало бы употребить их в дело? Пусть государственный канцлер просветит нас в этом таинственном предмете.

Вертикальные морщины на лбу Бадняка пришли в движение. Он посмотрел на членов Совета, бесстрашных полководцев и виртуозов скрытой войны, как сытый кот на воробьиную стайку.

– Василеостровское могущество обладает силой, чтобы открыть хрустальные врата.

– А закрыть? – снисходительно поинтересовался Егунов-Дубровский.

– И закрыть. Я смогу отворить их ровно на семь секунд.

– И Псы Гекаты войдут к нам? – спросил Барбович.

– Да, они войдут.

– Ещё как войдут, – подтвердил Педро из Таваско и уточнил, имитируя простоту солдатской речи: – Как шило в жопу.

– Но Псы Гекаты – существа не нашего мира, – хором сказали братья Шереметевы, – как воспримут они непривычный для них гнёт времени и пространства?

– Нам не всё известно о природе Псов Гекаты. – Казалось, Бадняк с трудом подыскивает слова, которые бы наилучшим образом отражали истину, – закон под страхом смерти запрещал на заседаниях Имперского Совета говорить ложь. – Но то, что нам известно, заставляет предположить в них необычайную, неистовую злобу. Я могу обратить их ярость против наших врагов.

– И как они на них свою злобу сорвут? – спросил фельдмаршал Барбович.

– Псы Гекаты пожрут их живые души, после чего их тела пять месяцев будут биться в агонии, желая смерти, но не находя её.

Члены Совета переглянулись. Слова государственного канцлера произвели на всех приятное впечатление – даже у императора дрогнули веки, хотя глаза его по-прежнему оставались полузакрытыми. Казалось, не использовать столь грозное оружие в сложившейся ситуации будет преступным недомыслием.

– А что станут делать Псы Гекаты дальше? – уместно полюбопытствовали братья Шереметевы.

– Каково бы ни было их исступление, мы предлагаем Псам Гекаты чудовищную жертву – миллионы и миллионы душ. Можно надеяться, что после этой, прошу прощения за каламбур, гекатомбы их злонравие утихнет и они станут подвластны нашим заклятиям. Тогда мы сможем удалить их или обезвредить.

– Но полной гарантии нет? – уточнил министр войны.

– Нет.

– Хрустальные врата будут открыты семь секунд, – сказал министр войны. – Кто ещё может войти в них?

– В них может войти кто угодно.

– А именно?

– Это неизвестно. Но Псы Гекаты войдут.

– Рискованное предприятие, – заметил Егунов-Дубровский. – Давно ли люди знают об этих, с позволения сказать, полканах?

– Люди знали о них всегда, только называли другими именами.

– Их когда-нибудь пытались использовать? – спросил Барбович. – Что-то я не слыхал.

– Неоднократно. Но рассказывать об этом было уже некому. Впрочем, теперь мы можем действовать куда увереннее.

– А что получалось до нас? – упорствовал Барбович.

Государственный канцлер Бадняк красноречиво промолчал.

– Хорошо, – смирился фельдмаршал, – но что помимо чертовской свирепости известно об этих тварях ещё? Что это за фрукты? Можно ли их хотя бы увидеть?

– Можно.

Такой ответ всех несказанно удивил.

– Как можно увидеть тварей не нашего мира? – усомнились братья Шереметевы.

– Ярость их столь сгущена, что Псы Гекаты доступны нашему зрению.

– Их можно увидеть прямо сейчас? – затаив дыхание, встрял во взрослый разговор Свинобой.

Бадняк кивнул, и взгляды членов Имперского Совета обратились на государя. Некитаев открыл глаза, бесстрастно обозрел своих советников и утвердительно склонил голову. Однако государственный канцлер не спешил выполнять повеление.

– Это зрелище требует мужества, – сообщил мог.

– Обидеть хочешь? – осклабился Барбович. – Мы что, шавок не видали? Нам хоть бы пёс, лишь бы яйца нёс.

– Господа, вам повинуются народы, но то, что вы хотите увидеть, помрачит самые отчаянные представления о возможном. Я обязан предупредить.