Цена свободы - Нечаев Павел - Страница 47

Летун спрыгнул с кассы, и мы быстренько ретировались. На следующий день к нам явилась депутация. Все произошло, как планировал Летун, они весь вечер совещались, из толпы выделился десяток «активистов», и эти активисты пришли к нам на «переговоры».

Одного взгляда хватило, чтобы понять, к какой группе принадлежал каждый из пришедших. Всего их пришло десять, шестеро кацетников, и четверо из «чистой публики», обитатели второго туннеля. Даже если бы кацетники не были одеты в одинаковую одежду, пустынный имперский камуфляж, который мы им выдали вместо тех лохмотьев, что на них были, их отличала от остальных худоба, даже за месяц они не отъелись как следует, и какой-то голодный блеск в глазах. Кацетники были как кацетники, а вот четверо «чистых» все как один были той породы, которую я до Песца терпеть не мог: интеллигенция, точнее, псевдоинтеллигенция. Жлобы, которые, прочтя пару книг, и научившись есть вилкой и ножом, по этому поводу сразу зачислили себя в столпы мира.

— С чем пожаловали? — вежливо спросил я, никак к ним не обратившись. Называть их «господами» много чести, а товарищами… какие они мне товарищи?

— Мы протестуем против вашего решения прекратить раздачу пищи, — выступил вперед благообразный старичок в жилетке. Кацетники помалкивали, опасливо на меня поглядывая, а вот старичок явно ничего не боялся, — вы не имеете права так поступать!

Он закатил речугу, видимо, заранее приготовленную. Голос у него был хорошо поставленный, он привычно оперировал такими понятиями как «общечеловеческие ценности», «права человека», «демократия», «закон и порядок». Я слушал, не перебивая. Потом заскучал, и перестал слушать, включив фильтр, который еще до Песца меня здорово выручал. Несет себе клиент чушь, ну и пусть несет, слушать не надо, надо реагировать на ключевые слова. Старичок выдохся, и закончил, выжидательно уставившись на нас. Я скосил глаза: Летун сидел с отсутствующим видом, он тоже старичка не слушал, Медведь с Райво сидели обалдевшие, точно загипнотизированные, мне показалось, что еще чуть-чуть, и у Райво закатятся глаза. Я посмотрел на старичка, и лениво бросил:

— Тяжела она, шапка мозготраха.

— Прошу прощения? — не понял старичок.

— И откуда вы только такие беретесь? Я уж думал, что всю вашу породу генерал Мороз убил, но вас, похоже, вывести труднее, чем тараканов, — неприязненно ответил я. Старичок выкатил зенки, в его представлении совсем не так мне следовало разговаривать с представителем демократической общественности.

— Вам есть, что ответить по существу сказанного? — вылез еще один, представительный мужчина с брюшком, гладко выбритый, и аккуратно, со вкусом одетый, — что вы ругаетесь?

— По существу есть чего ответить, — сказал я и плюнул. До сверкающих начищенных ботинок представительного плевок не долетел совсем чуть-чуть. — По существу, у вас два варианта: либо вы устраиваетесь на работу, либо идете на все четыре стороны. Вам же уже все сказали, что тут непонятного. Никого за красивые глазки мы кормить не будем, у нас дармоедов нет.

— Вы понимаете, что это произвол? Вы выгнали нас из наших домов, у нас ничего нет, вы обрекаете нас на голодную смерть! Кто вам дал такое право право? — не унимался представительный.

— Ты кто? — спросил я.

— Меня зовут Авраам Бухбут, — ответил тот.

— Не то, мне плевать, как тебя зовут. Профессия у тебя есть?

— Я инженер-строитель.

— А, это ты построил те доты? — спросил я. Представительный подтвердил, тогда я, прищурившись, бросил: — хорошие доты, от пары снарядов разлетелись.

Один из кацетников, немолодой уже мужик, хмыкнул. Представительный заметно стушевался, но все же нашел в себе силы продолжить:

— Мы считаем, что у нас есть право на часть припасов из туннеля. Выдайте нам немного, и мы уйдем.

— Понятно, вот теперь — понятно, — я откинулся в кресле, — а можно узнать, почему у вас есть право? Право не бывает просто так, его заслужить надо. Чем вы заслужили?

— Мы жили в туннеле, это был наш дом, мы вместе работали, вывозили эти припасы! — ответил он, остальные согласно закивали. Не все, тот самый, хмыкнувший мужик от кивка удержался, и двое кацетников рядом с ним тоже.

— Это надо понимать как признание? — привстал Летун, он четко уловил, куда я клоню.

— Признание в чем? — не понял представительный.

— Признание в соучастии в преступлениях Фраймана и Гельмана, — грохнул я кулаком по столу.

— Ннет, но…

— Два варианта, — я еще раз обрушил кулак на столешницу, стол жалобно застонал, — ты или жертва, или соучастник. Если соучастник, пойдешь под арест, у нас уже были такие, мы их повесили просушиться. И на тебя столб найдем. Если жертва, претензий к тебе у нас нет.

Представительный побледнел, трое его приятелей сразу от него отодвинулись. Я внутренне усмехнулся, и эти туда же, права на наследство Фраймана предъявлять. Наших еще можно понять, а вот на что надеялись эти, выставляя какие-то условия, можно только гадать.

— Значит, так, — Летун встал. — Никаких прав на имущество в туннеле у вас нет. Это военные трофеи, захваченные нами в бою. Выдача еды будет прекращена через две недели, как объявлено.

— Но, как же мы будем жить? — выдавил из себя старичок.

— Вокруг тысячи брошенных домов. Заселяйтесь, живите, никто вам не мешает. Устраивайтесь на работу, мы всех обеспечим работой, мы не звери. Через год, если будете вести себя примерно, получите гражданство Республики, — ответил ему Летун.

Немолодой кацетник кивнул, во взгляде его уже не было страха. Чувствовалось, что ему хочется уйти, что ему стыдно, что он пришел к нам с такими требованиями.

— Подумайте о детях, ведь много семей с детьми! — сделал последнюю попытку старичок.

— Пусть о детях думают их родители. Мы-то тут причем?

— Вы власть, и обязаны обеспечивать! — взвизгнул старичок. Я уже хотел послать его открытым текстом, но тут заговорил тот немолодой кацетник:

— Все ясно, мужики, пошли, нечего нам тут делать. Он прав, — сказав это, он развернулся, и вышел, за ним еще четверо кацетников, секунду поколебавшись, к ним присоединился последний оставшийся кацетник, и один из «чистых». Оставшиеся втроем делегаты еще постояли, потом, ни на кого не глядя, смотались.

Я вышел из комнаты, прошел вверх по эскалатору. Там, у ворот, курили трое кацетников в одинаковых куртках, среди них тот, немолодой. Я подошел, протянул руку:

— Коцюба, — хотя они, конечно, знали, кто я такой.

— Дорон, Дорон Амсалем, — секунду замешкавшись, представился немолодой и пожал мне руку, представились и остальные.

— Чем занимался до Песца, Дорон? — спросил я.

— Сварщиком работал, — ответил тот.

— Сварщики нам нужны. Нам вообще нужны люди рабочих профессий, нужны толковые люди, — сказал я и повторил приглашение Летуна приходить завтра. У остальных тоже оказались рабочие специальности.

— Я смотрю, Коцюба, что вы не бандиты, — удивленно сказал Дорон, — а эти наговорили… — он махнул рукой в сторону удаляющихся спин незадачливых делегатов.

— Подумай сам, были б мы бандиты, разве стали бы мы кого-то кормить? — ответил я, — да и эти, думаешь, пошли бы к бандитам с такими требованиями? А?

— Да, — задумчиво протянул Дорон, похоже, мои слова его удивили, — об этом мы не подумали…

— Вот! — я поднял палец, — это полезно, думать. Иди к своим, и скажи, что у нас все по справедливости, никаких паразитов, никаких чмуликов.

— Чмуликов? — не понял Дорон.

— Это ты у Вайнштена при случае спроси, он расскажет! — я хлопнул Дорона по плечу, попрощался и ушел назад. Работы, как всегда, было выше крыши.

Идея, которую Вайншейн отрыл в своей библиотеке, меня поразила. Он не просто нашел идею, он придумал, как привязать ее к реальности, к тем ресурсам, что у нас есть. Все гениальное просто. Когда он впервые изложил мне ее, я поначалу подумал, что он бредит. Идея, что деньги могут иметь отрицательную стоимость, не укладывалась в голове, она настолько отличалась от всего, к чему я привык, что казалась дикой. Но когда Вайнштейн объяснил мне суть, механику денежного обращения, я понял, что это то, что надо.