Тайна Воланда - Бузиновский Сергей Борисович - Страница 107

Как и следовало ожидать, Кокто нигде не пересекался с Анджело Ронкалли — будущим папой. Но в I960 году «Навигатор» участвовал в реставрации лондонской церкви Богоматери Французской, пострадавшей от бомбежек. Он написал странное распятие, изобразив только нижнюю часть креста и ноги до колен — неизвестно чьи. Зато другие детали нам уже знакомы: под ступнями жертвы цветет гигантская роза — «цветок цветков», — а в небе зияет круглая черная дыра. Среди плачущих женщин и римских воинов стоит сам Кокто, а в стороне от людей за происходящим наблюдает большая птица, отчетливо стилизованная под египетского Гора — сына Ра. Дешифровщик должен сообразить, что птица — аллегория какого-то человека, имеющего прямое отношение к тому, что происходило на Голгофе. Возможно, он являлся современником Кокто. Чтобы до конца разгадать живописную шараду, нужно вспомнить другой символ соколиноголового Гора — Атон, крылатый солнечный диск.

Может быть, истинный «Навигатор» — Роберто Бартини? Именно на эту «должность» могут указывать многочисленные астронавигаторы из «Туманности Андромеды» и «Часа Быка», гриновский мальчик Санди, ставший штурманом и даже эпизодический персонаж Стругацких — прогрессор, носящий имя-перевертыш Шуштулетидоводус. В текстах «Атона» нетрудно увидеть и другие пересечения с «Сионской Общиной». По древнему уставу это сообщество должно состоять из 121 человека: «Сто двадцать одну Маргариту обнаружили мы в Москве…». Степеней посвящения — пять, причем третья сверху напоминает о Бендере — «Командор». У деревни Сиони Бендер «скакал и плясал», словно Давид перед Ковчегом. А какую песню запел собесовский огнетушитель, приведенный в действие Остапом? «Коль славен наш Господь в Сионе»! Командором именует Маяковского В.Катаев, а в записной книжке пролетарского поэта есть парижский адрес и телефон Жана Кокто. Булгаковский поэт Рюхин (списанный с Маяковского) привозит связанного Ивана в клинику Стравинского. Услышав фамилию Берлиоза, дежурный врач спрашивает: «Это… композитор?». Иван отвечает, что «композитор — это однофамилец Миши Берлиоза». Но был и другой однофамилец — известный композитор Стравинский, — русский парижанин, один из ближайших друзей Жана Кокто. Именно Стравинский переводил беседу Кокто и Маяковского в 1926 году. Об этой встрече Кокто упоминает единственный раз — в маленьком эссе «Стравинский». А годом раньше появляется «Собачье сердце» — повесть о том, как московский хирург Филипп Филиппович Преображенский сотворил человека. О профессоре сказано: «маг и чародей», «высшее существо», «волшебник», «умственного труда господин, с французской остроконечной бородкой и усами седыми, пушистыми и лихими, как у французских рыцарей». А далее следует прямой намек на Меровингов — «королей-волшебников»: «Филипп Филиппович горделиво поднял плечи и сделался похож па французского древнего короля».

Шум, поднявшийся через шестьдесят лет после находки деревенского аббата, указывает на тайный смысл этого события. Но был ли он известен Соньеру? В Ренн-ле-Шато аббат построил большую виллу и «Башню Магдалы», отремонтировал церковь и украсил ее странными изображениями. «Далекими от текста Священного Писания». — как осторожно выразились создатели фильма… Перед церковью был установлен древний каменный столб, на котором Соньср приказал вырезать короткую надпись: «Миссия 1891». А над портиком появились слова из Библии: 'Terribilis est locus iste". «Ужасно это место». Кроме того, аббат разместил в церкви несколько новых фигур и даже самолично разрисовал стены. Одна из этих странных и весьма грубых по исполнению фресок изображает маленького ребенка, завернутого в черно-красный шотландский плед. Сюжет другой фрески — положение Христа во гроб. Но пещера, освещенная полной луной, находится в глубине… звездного неба!

Кто же родился? Некоторый свет на эту загадку может пролить дневник аббата Соньера за 1901 год — ветхая тетрадь, куда записывались всякого рода хозяйственные дела. На форзаце наклеены две картинки, вполне приличествующие сану — ангелы, опускающие с небес спеленутого младенца и «Поклонение волхвов». Под первой картинкой рукой Соньера сделана надпись: «Год 1896, уносимый в вечность вместе с плодом, о коем говорится ниже». Но ниже — волхвы, пришедшие к маленькому Иисусу и вторая подпись: «Прими, о Царь, золото, символ царской власти».

Аббат прикоснулся к тайне за десять лет до появления этой тетради: «Миссия 1891». Через пять лет родился младенец, — это точно совпадает с годом рождения Бартини, о котором говорил Казневский. Если мы правильно поняли фреску Соньера и аллегорические картинки на обложке дневника, ребенку суждено было остаться без родителей и пройти таинственное посвящение, похожее на то, что принял в младенчестве Иисус. То и другое может быть связано с «вопросами крови»: за гипотезой о происхождении Меровингов от потомков Иисуса скрывается воплощение Игрока в роде Давидовом.

4. ЗАГАДКА ПУССЕНА

Из четырех документов, обнаруженных Соньером под алтарем церкви Марии Магдалины, три содержат генеалогические древа. Четвертый пергамент исписан с обеих сторон отрывками из Нового Завета на латинском языке. На одной стороне слова расположены непоследовательно, без пробелов, в них вставлены лишние буквы, а на обороте строчки оборваны, разбросаны в беспорядке, и некоторые буквы написаны одна над другой. Аббат сложил «лишние» буквы и прочитал по-французски следующее послание:

Вот дословный перевод:

С благословления своего епископа Соньер отвез пергаменты в Париж, а вернувшись, продолжил реставрацию церкви. Вскоре аббат извлек из земли резную каменную плиту и разбил ее. Затем он уничтожил одно древнее надгробие с местного кладбища, — не зная, что надпись, высеченная на этом камне, уже скопирована и хранится в одном частном архиве. Она была полна орфографических ошибок, но из букв складывалась первая часть шифровки, обнаруженной в пергаментах — про пастушку, синие яблоки и тайну, которую хранят художники Пуссен и Тенье.

«Нет соблазна», — значит, ключ к шифру надежно скрыт в картине с пастушкой?

У отца и сына Тенье ничего похожего не найдено. Но у Николы Пуссена такое полотно есть — «Пастухи Аркадии». Оно хранится в Лувре. Три пастуха и пастушка разглядывают большое каменное надгробие, похожее на сундук с четырехскатной крышей. Оно помещено в центре композиции, — фигуры людей лишь обрамляют этот предмет. Младший из пастухов положил руку на «крышку», средний указывает на само надгробие, а старший водит пальцем по надписи «Et in Arcadia ego». «И вот я в Аркадии». Женщина стоит с задумчивым видом, опершись о плечо среднего пастуха. Но их одеяния кажутся более уместными в Афинах, чем в диких горах Аркадии.

«Tenet confidentiam» («хранит тайну») — эти слова Пуссен вырезал на своей личной печати. В 60-е годы в одном из французских архивов было обнаружено любопытное письмо аббата Луи Фуке, навещавшего художника в Риме. Сразу после этого визита он писал своему брату — суперинтенданту Людовика XIV: «Вместе с господином Пуссеном мы задумали одно дело, которое может стать для Вас выгодным, если только Вы этим не пренебрежете; короли с большим трудом смогли бы вытянуть это у него, и после него впоследствии, быть может, никто в мире этого не возвратит. К тому же это не потребует больших расходов, а может обернуться выгодой, и это сейчас разыскивается многими, и кто бы они не были, но равного или лучшего достояния сейчас на земле нет ни у кого».