Старая Крепость (Книга 1) - Беляев Владимир - Страница 36

Вскоре после этого случая от Яшки Тиктора мы узнали, что во второй трудовой школе на Тернопольском спуске в старших классах изучают какой-то новый, незнакомый нам предмет - политграмоту. - Это про политику, наверное, - важно объяснил Бобырь. - Откуда ты знаешь? - недоверчиво спросил Маремуха. - Вот и знаю... я все знаю...- запрыгал Сашка.- Мой старший брат посещает комсомольскую ячейку у печатников, он мне говорил такое самое слово. - А почему у нас нет этой... как, Яшка? - спросил Маремуха. - Политграмоты, - подсказал Тиктор. - Почему нет? А разве ты не знаешь почему? - ответил Бобырь. - Учителя не хотят, вот почему! Разве у них политика на уме? Вот пойдемте пожалуемся... - Куда ты пойдешь, куда? - затоптался около Сашки Маремуха. За это лето он почернел и даже немного подрос. - А в тот красный дом, что за Новым бульваром! - смело предложил Бобырь. Мой брат говорил, что в том доме все начальники жалобы от людей принимают. - Ну, в красный дом... - испугался Маремуха. - Зачем туда? Надо у Лазарева просить... - Чудак, - сказал я, - Лазареву самому трудно нам помочь. Он пока один, а этих гадов, вроде Родлевской, много. Они его и так заедают.

На следующий день после уроков мы возвращались к себе домой на Заречье. У меня на душе было легко и радостно - уроки нам задали пустяковые, на дворе стояла хорошая погода. Ярко светило солнце, оно заливало весь наш старинный город своими ясными лучами, освещая сухие, чуть синеватые плиты тротуаров, отражаясь в лужицах воды, не просохшей еще после ночного случайного дождя. Я щурился, глядя на солнце, и думал: как бы хорошо было, если бы круглый год стояло лето! А ведь скоро наступит зима; начнется она с легких заморозков, крыши по утрам будут седые, завянет зеленая трава на огороде, упадет, мертвая, на землю, а потом пойдут морозы один другого сильнее и река вдруг остановится под Старой крепостью. Бросишь бабку, она запрыгает по льду, заскользит и даже следа не оставит: таким гладким, скользким, прозрачным будет первый, еще очень тонкий лед. Но тут же я представил себе, как хорошо будет бегать утром, на первой перемене, по школьному двору да проламывать затянутые с ночи тонкой коркой льда лужицы. Это очень приятно, когда в ясное, морозное утро ноги будто сами несут тебя по мерзлым кочкам! Попадешь с разгона носком в такую лужицу - лед с хрустом проломится, зазвенит, а ты уж помчался дальше, и подошвы сухие. А потом как хорошо после переменки, с холода, вбежать в светлый класс да, пока не вошел учитель, прижаться животом к теплой, чуть-чуть пахнущей краской натопленной печке! И мне стало совсем не жалко, что уходит осень и скоро наступит зима. Это даже лучше. Наточу свои нурмисы... Но вот впереди раздался сильный и дрожащий голос Сашки Бобыря. Сашка вдруг запел:

Мы дети тех, кто выступал На бой с Центральной радой, Кто паровоз свой оставлял, Идя на баррикады...

Пел Сашка плохо, по козлиному, совсем не так, как пели эту песню красноармейцы, что стояли в епархиальном училище. Я хотел было крикнуть Сашке, чтобы он замолчал, как вдруг с ним вместе запел и Маремуха.

Наш паровоз, вперед лети! В коммуне остановка Другого нет у нас пути, В руках у нас винтовка,

пели они уже вдвоем, маршируя по круглым булыжникам. Теперь было трудно удержаться и мне. Мы пошли прямо посреди мостовой, как настоящие военные. Мы шли и пели:

И много есть у нас ребят, Что шли с отцами вместе, Кто подавал патрон, снаряд, Горя единой местью...

Прохожие останавливались и глядели нам вслед. А мы не обращали на них никакого внимания. Кто нам мог что сделать? Кто мог нам запретить петь? Так, с веселой песней, мы вышли на Новый бульвар. Рядом, по узенькой тропинке. ведущей в глубь бульвара, идти было трудно. Мы пошли гуськом, и песня сразу оборвалась. На бульваре было совсем как в лесу: просторно, много голых деревьев, а вокруг ни одного камешка, только холмы да канавы. Ветер гнал по бульвару желтые, сухие листья. Ноги вязли в листьях, даже когда мы шли по тропинке. Бобырь с разбегу прыгнул в усыпанную листьями канаву. Он растянулся там, как жаба. - Вот мягко, хлопцы, поглядите! - позвал он нас, барахтаясь в листьях. Мы, как в воду, бросаемся за ним в канаву, разрываем листья, подбрасываем их горстями кверху, осыпаем золотым дождем друг друга. Листья летают над нами, как огромные красноватые бабочки, и, виляя кривыми хвостиками, устало падают на пожелтевшую землю. Наконец мы покидаем Новый бульвар и выходим на улицу. - Ты про этот дом говорил, Сашка? - спросил Маремуха, показывая пальцем на красный двухэтажный дом, который стоял рядом с почтой. - Про этот, про этот, - заволновался Бобырь. - Вот сюда и надо бы пойти. - А у меня в этом доме знакомый служит, - похвастался Петька. - Ну, не бреши ... знакомый,- ответил я Маремухе. - Что - не бреши? - окрысился Петька. - А Омелюстый не тут работает? Ты что, забыл? А ведь Петька прав! Омелюстый действительно тут работает. Мне и отец говорил об этом. Сейчас Омелюстый живет где-то в городе, в общежитии горсовета, и мы встречаем его очень редко. - Тогда давай пойдем к Омелюстому, - сразу решил Бобырь. - Вот сейчас. Пошли! - Нет, зачем сейчас, - полез на попятный Маремуха. - Потом пойдем... после. - Ага, ага! - обрадовался Бобырь. - Никого у тебя в этом доме, наверное, нет. И ты наврал нам про знакомого. - Я наврал, а? Тогда пойдем... Вот увидишь! - закипятился Петька и шагнул в сторону кирпичного дома. На коричневых дубовых дверях этого дома прикреплена картонная надпись:

- Ну, заходим? - прочитав эту надпись, нерешительно спросил у всех Маремуха. Сашка Бобырь молча толкнул Маремуху первого в широкую дубовую дверь. Но Маремуха сразу же уперся руками в косяк двери. - Ну, иди, иди, чего же ты? - сказал я. - Назад только раки лезут. Гулко захлопнулась за нами тяжелая дверь. Мы подымаемся по узкой мраморной лестнице, а направо, в глубь первого этажа, уходит полутемный коридор. Куда идти? Пойдем лучше по коридору. В его далеком углу стучит пишущая машинка. Мы делаем несколько шагов в полутьме коридора и останавливаемся у какой-то двери. За ней слышен чей-то громкий голос. Неожиданно дверь открывается, и в коридор выходит наш бывший сосед Омелюстый. Он в высоких брезентовых сапогах, в вышитой косоворотке, в синих брюках галифе. - Вы чего здесь, мальчики? - удивленно оглядывая нашу компанию, спрашивает Омелюстый. - А это мы, дядя Омелюстый ... Здравствуйте! - И, отстраняя хлопцев, я первый подхожу к Омелюстому. - Васька? А я тебя не узнал. Ну, заходите, раз в гости пришли, приглашает Омелюстый. И мы входим следом за нашим соседом в большую комнату с изразцовым камином. В комнате, сидя на столах, беседуют какие-то люди. Увидев нас, они замолкают. В комнате очень накурено. Голубые облачка дыма плывут к потолку. У камина, прижавшись друг к дружке, стоят три винтовки. - Вот делегация ко мне пришла, - смеется Омелюстый. - А чем угощать будешь? - отзывается на его слова лысый коренастый старик в защитной гимнастерке. - Ты бы хоть бубликов для них принес. - А где я их достану? - разводя руками, говорит Омелюстый и приглашает: Садитесь, ребята, на подоконник Я рассказываю Омелюстому о нашей школе, об учкоме. Он внимательно слушает меня и только изредка почесывает подбородок. - Директор-то у нас хороший, но вот новый учитель пения Чибисов в церкви поет, в бога верит! - вмешался в разговор Петька Маремуха. - Да погоди ты, - огрызнулся я. - Вот Родлевская совсем не признает учком. Она говорит, что в учкоме только одни нахалы и дерзкие. - А нам нужна политграмота... В первой школе есть, почему у нас нету? вдруг храбро выпалил Сашка. Омелюстый улыбнулся. Засмеялись и его товарищи, сидящие на письменных столах, а один из них вынул из кармана тетрадочку, записал в нее что-то. - Ладно, хлопчики, все будет: и политграмота, и учителя хорошие, и завтраки, и грифельные доски. Погодите только немного, - обещает Омелюстый, потирая лоб. - Сейчас всем нам много надо учиться. Вот я тоже собираюсь в совпартшколу поступать. Уже когда мы уходим, я отзываю Омелюстого в сторону. - А нас вызывали в Чека. Вы Кудревич знаете? - Знаю, Васька, знаю, - подмигнул мне Омелюстый и посоветовал: - Не болтай только много!