Конъюнктуры Земли и времени. Геополитические и хронополитические интеллектуальные расследования - Цымбурский Вадим Леонидович - Страница 13

Сегодня я предполагаю свести вместе все эти исследования последних лет независимо от их воплощения в тех или иных текстовых жанрах – будь то политологические штудии типа cases, когнитивный и психоаналитический зондаж геополитических дискурсов, автокомментарии к переизданию, историческая микромонография («Сверхдлинные военные циклы и мировая политика») или публицистика «в наглую», – соединив их в многоголосие одной книги. Думается, при этом парадигмальная и путеводительная значимость «Острова» вполне определится местом, которое он займет среди них.

Попытаюсь здесь дать предварительный отчет о главных результатах, полученных в каждом из трех исследовательских направлений, которые обозначились за тремя основными положениями «Острова России».

Первое из них, как уже сказано, связывается с реконструкцией опорного геополитического паттерна страны. В «Острове» платформа России – между балтийско-черноморским ареалом и Тихим океаном – вычленялась из континента по совокупности разнопорядковых признаков: таковы океаническая кайма, горы и пустыни на юге, трудные пространства зауральской России и в целом нашего Севера, «территории-проливы» к западу от нас. Но уже к написанию «Метаморфозы России» эта характеристика нашего паттерна претерпевает существенные коррективы. Пропагандируемая модель преподносится как инвариант, способный реализоваться одновременно на трех уровнях: цивилизационном, геостратегическом и геоэкономическом. В то же время вперед выдвигается последовательно проводимый цивилизационный критерий, хотя и постоянно поверяемый показаниями физической географии.

Констатируется, что Россия времени ее становления как территориального государства выступала «русско-православным островом» внутри континента, отграниченным от приокеанских ниш более старых цивилизаций межцивилизационными «территориями-проливами» не только Восточной Европы, но в равной мере и Кавказа, казахско-среднеазиатских степей и пустынь, а также «синьцзяно-монгольского пояса». После того как в XVIII веке российские верхи берут курс на самоотождествление с «основной» Европой, следствием их выбора становится в трехвековой перспективе не только наш культурный «имперский Ренессанс» с его золотым и серебряным веками, не только «холодная война» XIX–XX веков между нами и западноевропейцами с ее промежутками, разрядками и наивысшим напряжением во второй половине кончающегося столетия, но также и затяжное недоразвитие нашего Востока, сейчас грозящего, как общепризнанно, всосать потенциалы Китая. По-настоящему эта угроза была осознана только с последним надломом нашего наступления на Европу. Но сам этот надлом (не случайно совпавший, как я пишу в «Острове Россия», с началом большого понижательного тренда мировой экономики) вместе с отступлением России с западных и южных имперских территорий означает восстановление последних, по крайней мере на какое-то время, в роли, напоминающей об их древних функциях буферов между цивилизациями.

В плане геостратегическом такой поворот пока что дает нам снижение внешнего, непосредственно военного давления на Россию по всему периметру, кроме района встречи с Китаем в Приморье. По всей полосе межцивилизационных «проливов» к России примыкают государственные или квазигосударственные образования, не сравнимые с нею в военной мощи, а в XXI веке такое положение могло бы измениться только в случае интеграции Прибалтики, Украины или Грузии в НАТО. Исходный для русской истории цивилизационный расклад Старого Света, будучи спроецирован на область геостратегии, сейчас становится основанием нашей безопасности. Отсюда стремление русских как можно дольше поддерживать особый статус «территорий-проливов», эксплуатируя ограниченную способность структур объединенной Европы к полноценной пространственной экспансии, а со временем, может быть, и предрекаемое некоторыми нашими экспертами усиление аутсайдерских настроений среди части «неинтегрированных» восточноевропейцев.

В отношении геоэкономики очевидно, что снижение напряженности на Западе и вообще снятие крупных экстравертных устремлений России могло бы способствовать развитию регионов «острова», в том числе с выделением инновационных зон. Ближайшая к России кайма «территорий-проливов» в значительной мере предстает зоной полуразрушенных экономик в состоянии, хуже российского, с эфемерными валютами и уровнем жизни, ниже, чем на платформе «острова». Раньше, в обстановке первого постсоюзного года, когда сохраняющееся «единое пространство» легко оказывалось фактором шантажа в отношении России со стороны «новых независимых государств», в первых набросках «островной» модели звучал мотив максимального включения «острова» в мировую систему транспортных и информационных связей, что позволило бы «ослабить его непосредственную зависимость от экономики ближайших сопредельных территорий» [Тарасов, Цымбурский 1992: 31]. Ко времени работы над «Метаморфозой России» обрисованное положение на «ближних проливах» уже делало возможным привлечение их ресурсов, в том числе продовольственных и трудовых, на льготных условиях в интересах развития России, если бы ее элиты могли ясно определить эти интересы, были готовы на партнерские скидки со своей стороны… и не побоялись упреков в «неоколониализме».

Но за этой ближайшей полосой проступали и проступают, иногда прямо подходя к краю «острова», как Прибалтика, параевропейские «шельфовые» земли по восток Германии, очень медленно притягивающиеся к ядру Европы, но остающиеся зоной либо «неинституционального» приложения западных капиталов, либо в крайнем случае сепаратной активности отдельных европейских государств – пока, прежде всего, Германии. Тем самым обозначается возможность для встречного внедрения российского, реально или потенциально подконтрольного государству капитала на всем «шельфе» Европы, в том числе с учетом нынешних обстоятельств, по предполагаемой области расширения НАТО за пределы, охватываемые панэкономикой ЕЭС[4]. Старый цивилизационный паттерн может служить руководством к разработке внешней геоэкономической доктрины России на конец столетия!

После того как к 1995 году оказалось возможным построить модель нашей геополитики с применением единого – цивилизационного – критерия, оправданным становится шаг, который я делаю в том же направлении дальше, когда на место разнообразных «территорий-проливов» выдвигается целостный географический образ Великого Лимитрофа – мегасистемы, охватывающей гигантскую территорию от Прибалтики до Кореи и образуемой перифериями всех цивилизаций Старого Света, выходящих к теплым морям – Китайской, Средневосточной, Европейской. Особенностью Лимитрофа является постоянное в последние три века зависание его народов между теми цивилизациями, у окраин которых эти народы пребывали исторически, и поднявшейся на севере и северо-востоке Евро-Азии Россией.

В пользу вычленения Великого Лимитрофа как целостной системы мною приводятся разные доводы. Конечно же, доводы исторические: Лимитроф – полоса земель, сохранившаяся также, как и ряд анклавов внутри российской платформы, от старой внутриконтинентальной Евразии, общей окраины приморских цивилизаций, взорванной возвышением России в XVI–XVII веках. Доводы политические: наблюдаемая сегодня солидарность многих государств Лимитрофа, от Прибалтики до Кавказа и Средней Азии, в противодействии нажиму России и в попытках встречного наступления на нее; но в то же время объективная роль Лимитрофа как барьера, предотвращающего столкновение России с центрами сил иных цивилизационных платформ (будь то вследствие экспансии НАТО или устремления афганских талибов осенью 1996 года на север); наконец, роль Турции, классической «лимитрофной империи» на стыке цивилизаций, пытающейся нынче восстановить свою древнюю роль, выступая центром притяжения для множества народов Лимитрофа в их стремлении дистанцироваться от России. И не в последнюю очередь – доводы геоэкономические: разворачивающаяся на землях Лимитрофа борьба цивилизационных центров силы за хозяйственный раздел «советского наследства», раздел, от которого не вправе остаться в стороне и Россия; брожение в Тибете и Синьцзяне, сигнализирующее о возможности постановки в будущем также и аналогичного вопроса о ханьском наследстве; уже реализующиеся или находящиеся в замысле проекты каспийско-европейских и туркмено-тихоокеанских нефтепроводов, а заодно и параллельных им автострад, которые прошли бы по землям Лимитрофа. Считая, что сегодня именно Великий Лимитроф может по преимуществу притязать на имя «Евразии», я утверждаю: большую часть внешних геополитических проблем России нынче можно описать в форме отношений между нею, народами Лимитрофа-Евразии и государствами тех цивилизаций, чьи платформы также выходят на Лимитроф [Цымбурский 1995].