Тысяча и одна ночь - Автор неизвестен - Страница 369

"Что сталось с рабом твоим? Его убиваешь ты

Разлукой, хоть нет вины за ним и послушен он.

Других не любил душой, без толку не говорил,

И клятв не нарушил он и не был жесток с тобой?"

Ответит она улыбкой, скажете мягко вы:

"Не дурно бы близостью тебе поддержать его,

Поистине, он в тебя влюблен, как и следует,

И око его не спит-рыдает и плачет од".

И если она согласна будет - в том наша цель,

А если увидите вы гнев на лице ее,

То ей возразите вы, сказав: "Он неведом нам".

И я сказал про себя: "Если исполнивший эту песню красив, то он соединил в себе красоту, красноречие и прекрасный голос".

Потом я подошел к двери и стал понемногу приподнимать занавеску, и вдруг увидел белую девушку, подобную луне в четырнадцатую ночь, - со сходящимися бровями, томными веками и грудями, как два граната, и уста ее были нежны и подобны ромашке, а рот ее походил на печать Сулеймана, и ряд зубов играл разумом нанизывающего и рассыпающего, как сказал о нем поэт:

О жемчуг в устах любимых, кем вложен ты,

Кто влагу вин и ромашку вложил в уста?

И кто у зари улыбку взял в долг твою,

И кто замком из коралла замкнул тебя?

Ведь всякий, кто тебя увидит, от радости

Кичится, а кто целует, как быть тому.

А вот слова другого:

О жемчуг в устах любимых,

Будь милостив ты к кораллу,

Над ним не превозносись ты,

Ты не был ли найден сирым?

А в общем, она объяла все виды красоты и стала искушением для женщин и мужчин; не насытится видом ее красоты смотрящий, и такова она, как сказал о ней поэт:

Придя, она убивает нас, а уйдет когда,

Людей в себя влюбленными всех делает.

Она солнечна, луне подобна, но только ей

Суровость, отдаление не свойственны.

Сады Эдема в ее рубашке открыты нам,

И луна на небе над воротом ее высится.

И пока я смотрел на девушку через просветы занавески, она вдруг обернулась и увидела, что я стою у двери, и сказала своей невольнице: "Посмотри, кто у двери". И невольница поднялась и подошла ко мне и сказала: "О старец, или у тебя нет стыда, или седина Заодно с постыдным?" - "О госпожа, - ответил я ей, - что до седины, то о ней мы знаем, а что до постыдного, то не думаю, чтобы я пришел с постыдным". - "А что более постыдно, чем врываться не в свой дом и смотреть на женщину из чужого гарема?" - спросила ее госпожа. И я сказал ей: "О госпожа, для меня есть извинение". - "А какое извинение?" - спросила она. "Я чужеземец, мучимый жаждой, и жажда убила меня", - отвечал я. И девушка сказала: "Мы приняли твое извинение..."

И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

Триста двадцать девятая ночь

Когда же настала триста двадцать девятая ночь, она сказала: "Дошло до меня, о счастливый царь, что девушка сказала: "Мы приняли твое извинение". А затем она позвала какую-то невольницу и сказала ей: "О Лутф, дай ему выпить глоток из золотого кувшина".

И невольница принесла мне кувшин из червонного золота, украшенный жемчугом и драгоценностями, полный воды, смешанной с благоухающим мускусом, и был покрыт кувшин платком из зеленого шелка. И я стал пить, затягиваясь питьем и украдкой поглядывая на девушку, и простоял долго, а потом я возвратил кувшин невольнице и продолжал стоять. "О старец, иди своей дорогой", - оказала девушка. И я отвечал ей: "О госпожа, мои мысли заняты". - "Чем же?" - спросила она. "Думами об изменчивости времени и превратностях случая", - отвечал я. "Ты имеешь на это право, ибо время приносит дивное, - молвила девушка. - Но какое из его чудес ты увидел, что думаешь о нем?" - "Я думаю о хозяине этого дома - он был моим другом при жизни", - отвечал я. "Как его имя?" - спросила она. И я сказал: "Мухаммед ибн Али, ювелир, и у него были большие деньги. Оставил ли он детей?" - "Да, он оставил дочь, которую зовут Будур, и она унаследовала все его деньги", - отвечала девушка. "И это ты его дочь?" - спросил я. И она ответила: "Да", - и засмеялась, а потом она сказала: "О старец, ты затянул речи; иди же своей дорогой". - "Уйти неизбежно, - ответил я, но только я вижу, что твои прелести изменились. Расскажи мне о своем деле, может быть Аллах пошлет тебе помощь через мои руки". - "О старец, сказала девушка, - если ты из людей тайны, мы откроем тебе нашу тайну. Расскажи мне, кто ты, чтобы я знала, можно ли тебе доверять тайны, или нет. Поэт сказал:

Лишь тот может тайну скрыть, кто верста останется

И тайна сокрытою у лучших лишь будет.

Я тайну в груди храню, как в доме с запорами,

К которым потерял ключ, а дом за печатью".

"О госпожа, - ответил я, - если твоя цель узнать, кто я, то знай - я Али ибн Мансур аль-Халии, сотрапезник повелителя правоверных Харуна ар-Рашида".

И когда девушка услышала мое имя, она сошла с седалища и приветствовала меня и сказала: "Добро пожаловать тебе, о ибн Матасур. Теперь я тебе расскажу о своем положении и доверю тебе свою тайну. Я влюбленная, разлученная". - "О госпожа, - сказал я ей, - ты красива и можешь любить только тех, кто прекрасен. Кого же ты любишь?" - "Я люблю Джубейра ибн Умейра аш-Шейбани, эмира племени Шейбан", - ответила девушка и описала мне юношу, лучше которого не было в городе Басре. И я спросил ее: "О госпожа, было ли между вами сближение, или переписка?" - "Да, - отвечала девушка, - но он любил нас любовью языка, а не сердца и души, так как он не исполнил обещания и не соблюл договора". - "О госпожа, а в чем причина вашей разлуки?" - спросил я. И девушка отвечала: "Вот ее причина. Однажды я сидела, и эта невольница расчесывала мне волосы, а окончив их расчесывать, она заплела мне косы, и ей понравилась моя красота и прелесть, и она нагнулась ко мне и поцеловала меня в щеку. А он в это время незаметно вошел и видел это, и, увидав, что невольница целует меня в щеку, он тотчас же повернул назад, гневный, намереваясь навсегда разлучиться, и произнес такое двустишие:

"Коль буду делить любовь любимого с кем-нибудь,

Оставлю любимого, один заживу я.

Добра нет в возлюбленном, когда он в любви своей