Тысяча и одна ночь - Автор неизвестен - Страница 189

"Это работа моей сестры". - "Как же имя твоей сестры?" - спросил я ее, и она ответила: "Ее имя - Нураль-Худа; храни этот лоскут". И я простился с нею, и удалился радостный, и пошел, а войдя к дочери моего дяди, я увидел, что она лежит; но, увидав меня, она встала (а слезы ее лились) и подошла ко мне, и поцеловала меня в грудь, и спросила: "Сделал ли ты так, как я тебе поручила, и сказал ли стих?" - "Я забыл его, и меня от него отвлекло не что иное, как изображение этой газели", - ответил я и кинул лоскут перед Азизой, а она поднялась и села, будучи не в состоянии терпеть, и, проливая из глаз слезы, сказала такие два стиха:

"К разлуке стремящийся, потише!

Не дай обмануть тебя объятьям!

Потише! Обман ведь свойствен року,

И дружбы конец - всегда разлука".

А окончив говорить стихи, она сказала: "О сын моего дяди, подари мне этот лоскуток!" И я подарил его ей, а она взяла его и разостлала и увидела, что на нем. А когда мне пришло время уходить, дочь моего дяди сказала: "Иди, сопровождаемый благополучием, а когда будешь уходить от нее, скажи ей стих из стихотворения, который я тебе сказала раньше, а ты его забыл". - "Повтори его!" - сказал я ей; и она повторила, и после этого я пошел в сад и поднялся в помещение, где нашел эту женщину ожидающей. И, увидев меня, она поднялась, поцеловала меня и посадила к себе на колени, и мы поели и выпили и удовлетворили свои желания, как раньше, а когда наступило утро, я сказал ей тот стих, то есть:

"О люди влюбленные. Аллахом прошу сказать,

Что делает молодец, коль сильно полюбит он?"

И когда она услышала его, из глаз ее пролились слезы, и она сказала:

"Скрывает он страсть свою и тайну хранит свою,

И терпит во всех делах смиренно и стойко он".

А я запомнил этот стих, радуясь, что исполнил просьбу дочери моего дяди, и вышел, и, придя к ней, нашел ее лежащей, а моя мать сидела у ее изголовья и плакала о том, что с ней сталось. И когда я вошел к Азизе, моя мать сказала мне: "Пропади ты, о двоюродный брат! Как это ты оставляешь дочь своего дяди, когда ей нехорошо, и не спрашиваешь о ее болезни!"

А дочь моего дяди, увидя меня, подняла голову и села и спросила: "О Азиз, сказал ли ты ей стих, который я говорила тебе?" - "Да", - отвечал я ей; и, услышав его, она заплакала, и она сказала мне другой стих, а я его запомнил. "Скажи мне его", - попросила Азиза; и когда я сказал ей стих, она горько заплакала и произнесла такое двустишие:

"Но как же скрывать ему, коль страсть ему смерть несет

И сердце его что день, то вновь разрывается?

Стремился к терпенью он смиренно, но мог найти

Лишь боль для души своей, любовью истерзанной.

Когда ты войдешь к ней, как обычно, скажи ей эти два стиха, которые ты услышал", - сказала дочь моего дяди; а я ответил ей: "Слушаю и повинуюсь". И затем я пошел к ней, как всегда, в сад, и между нами было то, что было, и описать это бессилен язык. А собираясь уйти, я сказал ей те два стиха до конца, и когда она их услышала, слезы потекли у нее из глаз, и она произнесла слова поэта:

"А если он не найдет терпенья, чтобы тайну скрыть,

По-моему, только смерть пристойна тогда ему".

И я запомнил этот стих и пошел домой, а войдя удочери моего дяди, я увидел, что она лежит без чувств, а моя мать сидит у нее в головах. Но, услышав мой голос, Азиза открыла глаза и спросила: "О Азиз, сказал ли ты ей стихи?" - "Да", - отвечал я; и, услышав их, она сказала мне такой стих: "А если он не найдет..." и так далее. И когда дочь моего дяди услышала его, она вторично лишилась чувств, а очнувшись, она произнесла два такие стиха:

"Я слышу и слушаюсь! Умру! Передайте же

Привет от меня тому, кто счастья лишил меня.

Во здравье да будет тем, кто счастливы, счастье их,

А бедной влюбившейся лишь скорбь суждено глотать".

А потом, когда настала ночь, я отправился, по обыкновению, в сад и нашел ту женщину ожидающей меня. Мы сели, поели и выпили, и сделали наше дело, и проспали до утра, а собираясь уйти, я повторил ей то, что сказала дочь моего дяди; и, услышав это, она испустила громкий крик и расстроилась и сказала: "Ах, клянусь Аллахом, та, что сказала эти стихи, умерла!" - и она заплакала и спросила: "Горе тебе, в каком ты родстве со сказавшей этот стих?" - "Она дочь моего дяди", - отвечал я. И женщина воскликнула: "Ты лжешь, клянусь Аллахом! Если бы она была дочерью твоего дяди, ты бы испытывал к ней такую же любовь, как она к тебе! Это ты ее убил. Убей тебя Аллах, как ты убил ее! Клянусь Аллахом, если бы ты рассказал мне, что у тебя есть двоюродная сестра, я не приблизила бы тебя к себе!" - "О, она толковала мне знаки, которые ты мне делала, и это она научила меня, как мне с тобою сблизиться и как поступать с тобою. Если бы не она, я бы не достиг тебя", - сказал я. "Разве она знала про пас?" - спросила женщина; и я сказал: "Да". И тогда она воскликнула: "Да погубит Аллах твою молодость, как ты ей погубил ее юность! Иди посмотри на нее", - сказала она потом. И я пошел с расстроенным сердцем и шел до тех пор, пока не достиг нашего переулка. И я услышал вопли и спросил, что такое, и мне сказали: "Мы нашли Азизу за дверью мертвой".

И я вошел в дом, и, увидя меня, моя мать сказала: "Грех за нее на твоей совести и лежит на твоей шее!

Да не отпустит тебе Аллах ее крови..."

И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

Ночь, дополняющая до ста двадцати

Когда же настала ночь, дополняющая до ста двадцати, она сказала: дошло до меня, о счастливый царь, что юный Азиз говорил Тадж-аль-Мулуку: "И я вошел в дом, и, увидя меня, моя мать сказала: "Грех за нее на твоей совести! Да не отпустит тебе Аллах ее кровь! Пропади ты, о двоюродный брат!"

А потом пришел мой отец, и мы обрядили Азизу, и вынесли ее, и проводили носилки на кладбище, где ее закопали; и мы устроили над ее могилой чтения Корана и пропели у могилы три дня. И затем мы вернулись и пришли домой, и я грустил о ней, и моя мать подошла ко мне и сказала: "Я хочу знать, что ты с ней такое сделал, что у нее лопнул желчный пузырь! О дитя мое, я все время ее спрашивала, отчего она больна, но она ничего мне не сообщила и не рассказала мне ни о чем. Заклинаю тебя Аллахом, расскажи же мне, что ты с ней сделал, почему она умерла". - "Я ничего не сделал", - отвечал я. И моя мать воскликнула: "Да отомстит тебе за нее Аллах! Она ничего не сказала мне, но скрывала свое дело, пока не умерла, простив тебе; и когда она умирала, я была у нее, и она открыла глаза и сказала мне: "О жена моего дяди, да сочтет Аллах твоего сына неповинным за мою кровь и да не взыщет с него за то, что он со мной сделал! Аллах только перенес меня из преходящей обители здешней жизни в вечную обитель будущей жизни!" И я сказала ей: "О дочь моя, да сохранит он тебя и твою юность!" - и стала ее расспрашивать, почему она захворала, но она ничего не сказала, а потом улыбнулась и молила: "О жена моего дяди, скажи твоему сыну, когда он захочет уйти туда, куда уходит каждый день, чтобы он, уходя оттуда, сказал такие два слова: "Верность прекрасна, измена дурна!" В этом моя защита для него, чтобы я была за него заступницей и при жизни и после смерти". Потом она дала мне для тебя одну вещь и заставила меня поклясться, что я тебе ее дам, только если увижу, что ты плачешь о ней и рыдаешь; и эта вещь у меня, и когда я увижу тебя в таком состоянии, как она сказала, я отдам ее тебе".