Тысяча и одна ночь - Автор неизвестен - Страница 166

А через некоторое время пришли купцы, крича и взывая к царю о помощи. И, увидя это, Дау-аль-Макан приказал привести их, и они предстали перед ним и сказали: "О царь, мы были в землях неверных, и они ничего не отняли у нас. Так как же наши братья мусульмане грабят паше имущество, когда мы в их землях? Увидев ваши войска, мы приблизились к ним, и они забрали паши товары. Вот мы рассказали тебе, что с нами случилось".

И потом купцы вынули письмо царя аль-Кустантынии, а Шарр-Кан взял его и прочитал и сказал купцам: "Мы возвратим вам то, что у вас взяли, но вам не следовало возить товары в страны неверных". - "О владыка, - сказали купцы, - Аллах направил нас в их страны, чтобы нам досталось то, что не досталось ни одному завоевателю, ни даже вам в ваших походах". "А что же досталось вам?" - спросил Шарр-Кан. И купцы ответили: "Мы скажем об этом только наедине, так как, если это дело станет известным среди людей, может случиться, что кто-нибудь узнает об этом, и эго будет причиной нашей гибели и гибели всех мусульман, отправившихся в страны румов".

И купцы принесли сундук, в котором была проклятая Зат-ад-Давахи, и Дау-аль-Макан с браюм взяли их и уединились с ними, и купцы рассказали им о подвижнике и стали так плакать, что довели их до плача..."

И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

Девяносто пятая ночь

Когда же настала девяносто пятая ночь, она сказала: "Дошло до меня, о счастливый царь, что когда Дау-альМакан и его брат Шарр-Кан уединились с ними, христиане, бывшие в обличье купцов, рассказали им о подвижнике и так плакали, что довели царей до плача. А они рассказывали так, как их научила кудесница Зат-ад-Давахи.

И сердце Шарр-Кана размягчилось, и он почувствовал жалость к подвижнику, и приверженность к Аллаху великому поднялась в нем. "Освободили вы этого отшельника иди он до сей поры в пустыни?" - спросил он купцов. И они сказали: "Нет, мы освободили его и убили начальника пустыни, так как боялись за себя, а потом мы поспешили убежать, страшась гибели. И верные люди рассказали нам, что в этом монастыре целые кантары золота, серебра и драгоценностей". А потом они принесли сундук и вынули оттуда эту проклятую, и она была точно стручок кассии [161], - так она почернела и исхудала, опутанная цепями и оковами.

И, у видя ее, Дау-аль-Макан и присутствовавшие подумали, что это кто-нибудь из лучших богомольцев и достойнейших подвижников, особенно потому, что лоб у нее светился от жира, которым она намазалась. И Дау-альМакан и его брат горько заплакали и, поднявшись, поцеловали ей руки и стали рыдать, но она сделала им знак и сказала: "Бросьте этот плач и послушайте мои речи". И братья прекратили плач, следуя ее приказанию, и она сказала: "Знайте, я доволен тем, что сделал со мной мой владыка, так как я считаю постигшее меня несчастье испытанием от него, велик он и славен, - а кто не стоек в беде и испытаниях, нет тому достуна в езды блаженства. И я хотел бы вернуться в мою страну не от горя, из-за несчастий, которые постигли меня, а чтобы умереть под копытами копей и бойцов за веру, которые по будут живы, а не мертвы".

И она произнесла такие стихи:

"Вот крепость-гора Синай, и битвы огонь горит,

А ты - Моисей и время - время беседы.

Так брось же свой посох, - он пожрет все творенья их не бойся, веревка их змеею не станет.

И строки врагов в бою читай, точно суры, ты,

А меч - ивой на шеях их стихи вырезает".

И когда старуха окончила свои стихи, слезы полились у нее из глаз, а лоб с жиром сиял ярким светом. И ШаррКан поднялся и поцеловал ее руки и принес ей пищу, но она отказалась и сказала: "Я не разговлялся уже пятнадцать лет, как же могу я нарушить пост в этот час, когда мой владыка даровал мне освобождение из плена неверных и отвратил от меня то, что тяжелее пытки огнем? Я подожду до времени заката". Когда же настала вечерняя пора, Шарр-Кан с Дау-аль-Маканом принесли ей еду и сказали ей: "Ешь, подвижник", а она ответила: "Теперь не время есть, теперь время поклоняться владыке воздающему".

И она простояла в михрабе [162] на молитве, пока не прошла ночь. И делала так три дня, вместе с ночами, и присаживалась она только при заключительном приветствии [163]. И когда Дау-аль-Макан увидел, что она поступает так, хорошие мысли о ней овладели его сердцем, и он сказал Шарр-Кан: "Поставь этому богомольцу кожаный шатер и назначь постельничего, чтобы служить ему".

А на четвертый день она потребовала еду, и ей подали все кушанья, какие желательны душе и усладительны для глаз, но она съела из этого лишь одну лепешку с солью и затем принялась поститься. А когда пришла ночь, она встала на молитву.

И Шарр-Кан сказал Дау-аль-Макану: ""Этот человек совсем отказался от жизни и если бы не война, я бы не покидал его и служил бы ему, поклоняясь Аллаху, пока не предстану пред ним. Я хочу войти к нему в шатер и побеседовать с ним немного". - "И я тоже, - сказал Дауаль-Макан, - но мы завтра отправляемся в поход на альКустантынию и не найдем времени такого, как это". - "Я тоже хочу увидеть этого подвижника, - сказал везирь Дандан, - может быть, он помолится, чтобы я окончил жизнь в войне за веру и предстал бы пред господом. Поистине, я отказываюсь от земной жизни".

И когда спустилась ночь, они вошли в шатер этой кудесницы авт-ад-Давахи и увидели, что она стоит и молится. И, подойдя к ней, они стали плакать, жалея ее, но она не обращала на них внимания, пока не настала ночь. А тогда она закончила молитву заключительным приветствием и, обратившись к ним, поздоровалась с ними и спросила: "Зачем вы пришли?" И они сказали ей: "О богомолец, не слышал ты разве, как мы плакали около тебя?" - "Тот, кто стоит перед лицом Аллаха, не существует в бытии и не слышит ничьего голоса и никого не видит", - отвечала старуха. И они молвили! "Мы хотим, чтобы ты рассказал нам, почему ты был в плену, и молился за нас сегодня ночью, - это лучше для нас, чем владеть аль-Кустантынией". Услышав их слова, старуха воскликнула: "Клянусь Аллахом, не будь вы эмирами мусульман, я вовсе ничего не рассказал бы вам об этом, ибо я жалуюсь только Аллаху! Но вот я расскажу вам, почему я был в плену.