Тысяча и одна ночь - Автор неизвестен - Страница 147

И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

Ночь, дополняющая до семидесяти

Когда же настала ночь, дополняющая до семидесяти, она сказала: "Дошло до меня, о счастливый царь, что царь Омар ибн ан-Нуман говорил в своем письме: "И пришли к нам твою невольницу, пусть она состязается с девушками перед мудрецами, и если она победит их, я пришлю ее к тебе, а вместе с нею подать Багдада".

И когда Шарр-Кан узнал об этом, он обратился к своему зятю и сказал ему: "Приведи невольницу, которую я дал тебе в жены!" И Нузхат-аз-Заман пришла, и Шарр-Кан ознакомил ее с письмом и сказал ей: "О сестрица, что ты думаешь об ответе?" - "Верное мнение - твое мнение", - ответила Нузхат-аз-Заман. А затем она, стосковавшаяся по близким и родине, сказала: "Отошли меня вместе с моим мужем, царедворцем, чтобы я могла рассказать отцу мою повесть и поведать о том, что произошло у меня с бедуином, который продал меня купцу, и сообщить ему, что купец продал меня тебе, а ты выдал меня за царедворца после того, как освободил меня".

И Шарр-Кан ответил: "Пусть будет так!" А затем он взял свою дочь Кудьш-Факан и отдал ее нянькам и слугам и принялся готовить подать, которую он вручил царедворцу, приказав ему отправиться с девушкой и податью в Багдад.

И Шарр-Кан назначил ему носилки, в которых бы он сидел, а для девушки он назначил другие носилки. И царедворец ответил ему: "Слушаю и повинуюсь!" А ШаррКан снарядил верблюдов и мулов и написал письмо и отдал его царедворцу. Он простился со своей сестрой Нузхат-аз-Заман (а жемчужину он у нее отобрал и повесил ее на шею своей дочери на цепочке из чистого золота); и царедворец выехал в ту же ночь. И случилось так, что Дау-аль-Макан и с ним истопник вышли прогуляться возле шатра. И они увидели бактрийских верблюдов, нагруженных мулов и светильники и светящие фонари. И Дау-аль-Макан спросил об этих тюках и их владельце, и ему сказали: "Это подать Дамаска, и она едет к царю Омару ибн ан-Нуману, владыке города Багдада". - "А кто предводитель этого каравана?" - спросил Дау-аль-Макан. "Старший царедворец, что женился на девушке, которая преуспела в науке и мудрости", - сказали ему.

И тут Дау-аль-Макан горько заплакал и задумался, вспоминая свою мать, и отца, и сестру, и родину. "Нет больше здесь для меня места, - сказал он истопнику. - Я отправлюсь с этим вот караваном и пойду понемногу, пока не достигну родины". - "Я не был спокоен за тебя на пути из Иерусалима в Дамаск, так как же я спокойно отпущу тебя в Багдад! - воскликнул истопник. - Я буду с тобою вместе, пока ты не достигнешь свой цели!" "С любовью и охотой", - ответил Дау-аль-Макан.

И истопник принялся снаряжать его и оседлал ему осла и положил на осла его мешок, а в мешок он сложил кое-какие запасы. И, затянув пояс, он приготовился и стоял, пока мимо него не прошли все тюки. А царедворец ехал на верблюде, и пешая свита окружала его. И Дау-аль-Макан сел на осла истопника и сказал истопнику: "Садись со мной", по тот отвечал: "Я не сяду, во буду служить тебе". - "Ты непременно должен немного проехать на осле", - воскликнул Дау-аль-Макан. И тот ответил: "Пусть будет так, если я устану". - "Ты увидишь, брат мой, как я вознагражу тебя, когда приеду к своим родным", - сказал Дау-аль-Макан. И они ехали непрерывно, пока не взошло солнце, а когда настало время полуденного отдыха, придворный приказал сделать привал. И путники спешились и отдохнули и напоили своих верблюдов, а затем он велел отправляться.

И через пять дней они достигли города Хама и остановились и пробыли там три дня..."

И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

Семьдесят первая ночь

Когда же настала семьдесят первая ночь, она сказала: "Дошло до меня, о счастливый царь, что они провели в городе Хама три дня, а потом поехали и ехали беспрерывно до тех пор, пока не достигли другого города, в котором провели три дня, а затем они поехали и вступили в Диар-Бекр, и на них повеял ветерок Багдада. И Дау-аль-Макан вспомнил о своей сестре Нузхат-аз-Заман, об отце и о матери и подумал, как он вернется к отцу без сестры, и заплакал и застонал и начал жаловаться, и его печали усилились. И он произнес такие стихи:

"О други, доколь терпеть и медлить придется мне?

И нету ко мне от вас гонца, чтоб поведать мне.

Ведь дни единения так кратки, поистине!

О, если б разлуки срок короче мог сделаться!

Вы, за руку взяв меня, откиньте одежд покров

Увидите, как я худ, но скрыть худобу хочу.

И если кто скажет мне: "Утешься!" - скажу ему:

"Клянусь, не утешусь я до дня воскресенья".

И истопник сказал ему: "Прекрати этот плач и стенания, мы близко от шатра царедворца". Но Дау-альМакан воскликнул: "Я обязательно должен говорить какие-нибудь стихи, быть может огонь в моем сердце погаснет". "Ради Аллаха, - сказал истопник, - оставь печаль, пока не прибудешь в свою страну, а потом делай, что хочешь. Я буду с тобою, где бы ты ни был". - "Клянусь Аллахом, я не перестану", - воскликнул Дау-альМакан и обратился лицом в сторону Багдада.

А луна сияла и изливала свой свет, и Нузхат-аз-Заман не спала этой ночью; она беспокоилась и вспоминала о своем брате Дау-аль-Макане и плакала. И, плача, она вдруг услыхала, как ее брат Дау-аль-Макан плакал и говорил такие стихи:

"Луч блеснул зарниц йеменских,

И тоскою я охвачен

По любимом, бывшем близко,

Что поил привета чашей.

Он напомнил о метнувшем

Мне стрелу в моем жилище,

О сияние зарницы,

Возвратятся ль дни сближенья?

О хулитель, не брани же!

Испытал меня господь мой

Тем возлюбленным, что скрылся,

И судьба меня сразила,

И ушла услада сердца,

Когда время отвернулось.

Поит он меня заботой,

Неразбавленною в чаше,

И себя я вижу, друг мой,

Мертвым прежде единенья.

Время! К нам с любовью детской

Воротись скорей с приветом,

С безопасностью счастливой.

От стрелы, меня сразившей,

Кто поможет чужеземцу,

Что с испуганным спит сердцем?

Одинок в своем он горе,