Смерть этажом ниже - Булычев Кир - Страница 32

Шубин повел Бориса в сторону, к киоскам, что тянулись вдоль площади, к стоянке автобусов.

– Зачем нам туда? – спросил Борис. – У нас там мало времени.

Шубин подошел к автобусу, дверь в который была открыта. Он поднялся внутрь и сказал Борису:

– Идите, здесь не дует.

В проходе лежал человек лицом вниз. Значит, люда не догадались заглянуть те, кто убирал трупы.

Борис скользнул взглядом по мертвецу.

– Вы начали говорить о ваших друзьях, – сказал Шубин.

– Да? Я не знаю, что с Наташей.

– Вы говорили это. Что еще? А остальные?

– Бруни и Сырин погибли. Я видел. Меня наверх повели, меня там допрашивали. Они меня били, потому что я неприятен. Я вызываю раздражение, это я знаю. Даже вас.

– Нет, вы неправы.

– Впрочем, вы тоже сейчас не красавец – сказал Борис.

– Они погибли в милиции?

Дежурный повел меня наверх, они меня допрашивали, а потом внизу был какой-то шум, дежурный заподозрил неладное, это было в одиннадцать – сорок две, вы знаете?

– Догадываюсь.

В автобусе было холодно накопившимся за ночь тесным холодом. По площади проехала «скорая помощь», остановилась у вокзала. Кое-где из соседних улиц возникали люди, тянулись к вокзалу, и Шубин увидел, как их останавливали солдаты и поворачивали назад.

– Он долго не приходил. Было тихо. Я посмотрел в окно и увидел туман. Вы видели туман?

– К несчастью, видел.

– А я видел как он догонял людей и они падали. Но я был в лучшем положении, чем дежурный. Он не знал, чего ждать, а я ждал этого уже больше месяца. Бруни все это предсказал, он три письма послал об этом. Они лежат у них в делах.

– У кого?

– у Гронского, у Силантьева, в Госконтроле. Ну и, конечно, в эпидемстанции. Он даже механику предсказал – механику диффузии. Именно так... он нам рассказывал, но вы сами понимаете, кое-что было слишком специально. Например, его расчеты о сочетании рельефа, розы ветров и этих компонентов... Помните, мы вчера просили вас взять в Москву письмо? Представляете, там уже все это описано! И смертельные случаи тоже. Только он не знал, что это будет в таких масштабах, – они пустили вторую очередь, очень спешили и перешли критическую массу... Я ждал, ждал, открыл дверь

– никого в коридоре нет. Ночь. Внизу тихо. А я уже знал.

Борис перевел дух. Ему было жарко.

– Я вниз не побежал. Я только увидел, что капитан лежит внизу, у лестницы. И еще один милиционер. Оба лежат. А Бруни и Пашка Сырин, они же были в КПЗ – на первом этаже и не могли выйти. Я сразу понял, что они не могли выйти. что я остался один. Я всю ночь там просидел. И мне нужно найти вас, а если нет – вырваться и добраться до Москвы. Но лучше, чтобы вы, вы объективный человек. И у вас нет детей.

– А дети здесь при чем? – Шубину показалось,. что Борис бредит.

– А я не сказал?

– Что?

– У меня жена, трое детей... я дома был.

– И что?

– Понимаете, простите, но моя жена погибла. Дети были у бабушки, мы в одном подъезде живем, а она, наверное, беспокоилась, куда я делся. И она спустилась вниз, – она меня иногда встречала, – очень беспокоилась, куда я опять пропал. Она так и лежала у нашего подъезда – она пальто на халат накинула и спустилась. Вы простите, пожалуйста. Я ее отнес наверх, но не домой, потому что дети еще спали. Потом я разбудил Ниночку, она старшая, и сказал, что скоро приду, а в школу сегодня не надо. Вам неинтересно?

– Причем тут интересно или неинтересно! – крикнул Шубин. – Мне непонятно, что вы здесь делаете! Идите домой!

– Я сейчас пойду, вы не волнуйтесь.

– Неужели вы думаете, что я скрою это в Москве? Что это вообще можно скрыть?

– У нас все можно скрыть, – сказал Борис. – И лагеря, и выселение народов... все.

– Но это было раньше, теперь все изменилось.

– Изменилось, да. Поэтому мы еще разговариваем, и я еще надеюсь. Но механика сокрытия осталась. Надо только отрапортовать, что случилась авария, есть человеческие жертвы. И все – дальше молчок. И нет Аральского моря! Но тихо... И в другом городе – в Свердловске, в Кургане – накапливаются в отстойниках эти жидкости, идут реакции, чтобы взорваться, чтобы кинуться на людей... Бруни все это написал.

Ъ1-Ъ0 Но, может, они поняли? – неубедительно сказал Шубин.

– Поняли? – Борис громко, деланно засмеялся, как в плохом театре. – Ха-ха-ха! Горбатого могила исправит! Вы думаете, чем они занимаются?

– Как и любой штаб во время бедствия, – сказал Шубин. – Есть какие-то правила, неподвластные даже тем, кто этим занимается. Там, конечно, суматоха, неразбериха, но они стараются что-то сделать.

– Они стараются сделать так, чтобы не сесть в тюрьму, вот что они стараются сделать.

– Как вы видите, здесь в основном армия.

– Армия, потому что ее вызывают делать черную работу. Солдатики убирают трупы, а потом будут травиться, очищая озеро. Им прикажут, они сделают. А генералы будут обедать вместе с Силантьевым и Гронским и обсуждать, как сделать, чтобы империалистическая пропаганда не подняла шума, чтобы народ не испугался, чтобы великие свершения не скрылись за темным мраком отдельных недостатков.

– Даже если вы правы, Борис, – сказал Шубин, – то сейчас они уже бессильны.

– Почему же? – Борис сунул пятерню в спутанную шевелюру, пальцы запутались, он с остервенением дернул руку, чтобы освободить.

– Слишком велики жертвы. Этого не скроешь.

– А что вы знаете о том, что уже скрыли? Вы даже о Чернобыле узнали не сразу и не все, хоть он так близок к Киеву. А ведь купленные профессора и академики пели по телевизору, что опасности нет и жертв почти нет... У нас два года назад на Сортировочной цистерны рвануло – домов двести разрушено, народу перебило... а что вы об этом слышали? МПС отрапортовало, и в Москве согласились. Неужели вы не понимаете, что никому не нужны несчастья? От них портится настроение.

– Тогда мы с вами ничего не сможем поделать.

– И пускай моя жена погибла, да и Бруни тоже? И еще люди? Может, вы провели ночь у бабы и ничего не заметили? Вам хочется поскорее в Швейцарию? В следующий раз они рванут так, что и от Швейцарии ничего не останется. Достанут вас, достанут, честное слово даю!

Борис поднял руку и вопил. Он вопил как какой-то древний еврейский пророк в пустыне, он готов был пойти на костре, и отблески его, порожденные усталым воображением Шубина, поблескивали за спиной.

– Я не провел ночь у бабы, – сказал Шубин. – Я был в гостинице.

Он вяло показал на дымящиеся руины.

– Тем более, – сказал Борис. – Ни черта вы не видели.

Шубин понял, что спорить с ним бесполезно, нельзя с ним спорить. Он имел монополию на высшее страдание. А впрочем, и право.

– Хорошо, – сказал Шубин. – Мне очень грустно, что у вас такое несчастье...

– Дело не в моих несчастьях. Дело в будущих несчастьях! – закричал Борис, как учитель, отчаявшийся вдолбить тупым ученикам элементарную теорему.

– Что я могу сделать?

– То, о чем мы просили вас вчера. И вы должны это сделать ради памяти о Бруни, обо всех... Вы возьмете все документы – и все, что писал бруни, копии наших писем, выкладки, прогнозы... и то, что написал я сегодня на рассвете. Я писал возле тела моей жены. Вы понимаете? И вы отдадите все прямо в ЦК, прямо Генсеку – как можно выше. Пускай это будет набат.

– Понимаю, – сказал Шубин, голова просто разламывалась от этого надрывного крика. Жутко неприятный этот Борис, физически неприятный. Но у него правда, если бывает много правд, то у него более важная правда.

– Возьмете?

– Возьму.

– Тогда вам нужно как можно скорее отсюда вырваться. Пока не оцепили город. А может быть, они его уже оцепили.

– Как выбраться?

– Я скажу.

– Почему не сейчас?

– Но мне нужно принять меры. У меня нет с собой писем. Не могу же я носить их с собой по городу, где меня каждая собака знает! Они за мной будут охотиться, если уже не охотятся. Они подозревают.

Шубин хотел сказать, что сейчас никому нет дела до Бориса, но понимал, что этим вызовет лишь очередную вспышку крика.