Подлодка [Лодка] - Буххайм Лотар-Гюнтер - Страница 141

Он определенно держит курс на Ла-Рошель. Мы могли бы направиться вверх по Жиронде к Бордо, но хотя Бордо и находится южнее, он не становится от этого ближе. От нашего нынешнего местоположения до Ла-Рошели остается около четырехсот миль — четыреста миль напрямик через Бискайский залив: это значит еще по меньшей мере тридцать пять часов ходу. Но если принять во внимание, что нам приходится погружаться днем, то выкладка оказывается еще хуже. Вероятно, переход займет у нас не менее сорока восьми часов. Это очень долго, особенно если учесть, что неизвестно, какая погода ждет нас в течение ближайших дней, или выдержит ли дизель.

У Старика и штурмана причин для беспокойства еще больше: «Вопрос в том, как нам туда попасть — никаких знаков — очень узкий проход — наверняка встретятся всевозможные заграждения — очень мелкий прибрежный шельф — могут быть мины».

Все говорят вполголоса. Кажется, что все ходят на цыпочках, словно первый же громкий звук привлечет внимание противника.

Я замечаю, что каждый проходящий через пост управления старается взглянуть на карту, но никто не решается спросить, сколько миль осталось до базы: никто не хочет показать, насколько он взволнован. Между тем у них всех в голове крутится одна и та же мысль: Бискайский залив — кладбище кораблей. Самые жестокие шторма, самое плотное воздушное наблюдение.

Когда штурман возвращается к своему столу, я пробую другой подход:

— Сколько еще часов осталось?

В качестве немедленного ответа я услышал только поцокивание языком. Я ожидаю, что он сейчас начнет выстраивать условные предложения, все начинающиеся со слова «если». Но штурман оказывается более дипломатичным:

— Кто может знать?

Я смотрю на него искоса до тех пор, пока он наконец не заговаривает вновь:

— По моим расчетам — не менее сорока шести часов. Это если брать все вместе, на круг, а не просто прикинуть время хода с крейсерской скоростью.

В носовом отсеке я обнаруживаю, что Арио мучают его собственные тревоги с тех самых пор, как лодка очутилась на дне. В матросском мешке Арио хранится коллекция презервативов, включающая в себя несколько редких, дорогих экземпляров. Он перечисляет их:

— Один — с резиновыми пупырышками, с усиками, есть даже один или два «ежика»…

Его постоянно гнетет чувство неловкости, присущее богачам:

— Ну скажите на милость, что подумают, если в моих вещах обнаружат подобные штуки? Не говоря уж о том, что они будут потеряны для моих потомков… Вот что я вам скажу — перед следующим походом надую каждый из них и использую все до единого.

— Не стоит волноваться: командование флотилии позаботится, чтобы они пропали. Все наши пожитки тщательно досматриваются, — объясняет Бокштигель. — Порнографические картинки и резинки — все, что вряд ли утешит вдов и скорбящих родственников, — изымается. Однажды я видел, как это делается: под началом нашего казначея состоит целая команда специалистов. Не успеешь и глазом моргнуть, как все будет чисто, словно по свистку. На это можно рассчитывать смело!

Для матросика с мостика, который мыслит экономическими категориями, некоторые вопросы все еще остаются неясными:

— И что же казначей делает со всеми этими презервативами? В конце концов, это ведь частная собственность — разве не так?

— Он вносит их в опись, тупая башка. Что же еще он может делать, по-твоему? А потом кто-то сделает с нее две копии. А после этого их будут многократно сверять.

— Доверься командованию! — подытоживает Швалле.

Старик, по пятам которого неотступно следует шеф, проводит свое время, переходя из машинного отсека в носовой, затем возвращаясь на пост управления, пытаясь составить представление о реальном состоянии лодки, хотя ему, несомненно, не удастся полностью выявить все повреждения. Взять хотя бы ребра шпангоута, которые невозможно исследовать из-за сооружений внутри лодки.

— Из этой лодки получится разве что приличная урна для мусора! — слышу я его замечание, когда он в очередной раз проходит мимо меня.

Штурман докладывает, что мы вышли на широту мыса Ортегаль. Значит, переход через Бискайский залив начался.

Старик советуется с первым вахтенным офицером, возможно, из сочувствия к нему, чтобы тот не чувствовал себя полностью раздавленным. Вырабатывается подробный план перехода, но для его успешного осуществления надо, чтобы все составляющие, на которых основываются выкладки, оставались бы неизменными. В первую очередь надо, чтобы дизель выдержал.

Старик падает на койку в кают-компании и, начав произносить:

— Боже, благослови пищу нашу…, — внезапно замолкает.

Я понимаю, что он волнуется, и нетрудно догадаться, что является причиной его беспокойства.

Он откашливается, очевидно надеясь, что я вымолвлю что-нибудь. Но что я могу сказать? Что никто не испытывает особого желания встречать Рождество в море?

— Да черт бы все это побрал! — взрывается он, не дождавшись, пока я подберу нужные слова.. — Мы просто устроим праздник чуть позже. Для нас сочельник наступит тогда, когда под нашими ногами снова окажется твердая земля. Или эта ерунда так важна для вас? Я полагаю, что вы желали бы почитать вслух Евангелие от святого Луки?

— Нет, — это единственное, что я могу произнести. Ничего лучше не приходит мне на ум.

— Вот и хорошо! — с облегчением говорит Старик. — Мы будем вести себя так, будто время еще не настало.

Рождество. С тех самых пор, как мне исполнилось четырнадцать лет, что-то постоянно происходит не так. Грустные Рождества, мелодраматичные Рождества, слишком много дурацких эмоций. Рыданья и полиция в доме. А потом пошли пьяные Рождества…

Старик прав. Что толку цепляться за эти сантименты? Пусть день проходит привычным чередом. Боже милостивый, обычный день! Но лучше не разбрасываться так целыми днями. Будет лучше, если думать о часах. Только бы не сглазить. Никаких празднований. Об этом и речи быть не может.

Заметно, что у Старика отлегло от души. Все-таки одной проблемой меньше. Мне только любопытно, как он намеревается объявить о своем переносе праздника команде. И тут я получаю ответ на этот вопрос:

— Передайте младшим офицерам — а дальше новость разойдется сама!

Дизель явно работает не так хорошо, как казалось вначале. В нем есть какие-то скрытые неполадки, которые беспокоят шефа. Ничего катастрофического, просто неприятно. Следующие несколько часов он не показывается из машинного отсека.

Команда знает, что мы уже удалились от берега, и в лодке даже наступило затишье. Нервное напряжение прорывается дрожью при любом, самом безобидном, звуке. Шефу хуже всех. Даже в самые лучшие времена он реагировал на малейший посторонний шум двигателей — звуки, которые никто не замечал кроме него, — с чуткостью необычайно прожорливой собаки, услышавшей отдаленный шорох пакета с бисквитами. Но теперь он даже меня напугал. Когда мы сидели бок о бок в кают-компании, он вскочил так внезапно, что я просто похолодел: долю секунды он с вытаращенными глазами прислушивался к чему-то, а потом опрометью ринулся на пост управления. Вслед за тем немедленно донесся зловещий гвалт. Голос шефа просто дрожал от ярости:

— Вы что, с ума сошли — черт бы вас побрал — с каких это пор — что-то подобное — убрать немедленно — пошевеливайтесь!

Он вернулся запыхавшийся и забился обратно в свой угол. Я не решаюсь спросить у него, что же произошло. Десятью минутами позже я как можно более невзначай интересуюсь этим у помощника по посту управления.

Оказалось, Семинарист шлифовал ножи полировальным порошком. Он издавал непривычно скрипящий звук, который шеф и не смог правильно определить.

Двадцать четвертое декабря. Все еще в море. Мы уже преодолели значительный отрезок. Что касается погоды, то нам повезло чрезвычайно: настоящая рождественская погода. Декабрьские шторма в Бискайском заливе могут внушить ужас. Но самое страшное, с чем довелось столкнуться нам — это ветер от четырех до пяти баллов и три балла на море. Как правило, волнение на море на единицу меньше силы ветра. Лучшего невозможно пожелать. Мы прошли уже почти половину расстояния, дизель выдержал, и у нас на хвосте не висит группа преследования. Уже одного этого достаточно, чтобы внушить долю оптимизма.