Средневековая Европа. 400-1500 годы - Кенигсбергер Гельмут - Страница 78

Центральная, Восточная и Северная Европа

К востоку от Священной Римской империи политическая обстановка оставалась в высшей степени неопределенной: здесь простирались обширные, малозаселенные равнинные земли – леса и луга, пересеченные широкими судоходными реками; лишь гряда Карпатских гор представляла собой естественную, впрочем, вполне преодолимую, преграду к северу от Венгрии. В XIII в. монголы (татары) с востока, а немецкие рыцари Тевтонского ордена (первоначально это был орден крестоносцев, подобный тамплиерам) с запада захватили значительные части этих земель. В XIV в. татар вытеснили в Южную Россию, а в XV в. Тевтонский орден потерпел поражение, и от всех его владений остались Восточная Пруссия и Ливония.

Вместе с тем продолжалось мирное переселение: немецкие крестьяне двигались по течению Дуная и осваивали Венгрию и Трансильванию, другие немецкие и фламандские поселенцы основывали в Польше города с немецкими законами и обычаями.

В Трансильвании и западных польских землях переселенцы проживали сравнительно большими колониями, что позволяло им сохранять родной язык и национальное самосознание; дальше к востоку переселенцев было меньше и они обычно ассимилировались с коренным славянским населением.

Народом, никогда не поддававшимся полной ассимиляции, были евреи. Погромы, которыми сопровождалась эпидемия Черной смерти в Германии, заставили около трехсот еврейских общин переселиться на восток. Они сохранили средневерхненемецкий язык, на основе которого впоследствии развился идиш, – точно так же, как испанские евреи, изгнанные из Испании в 1492 г., сохранили в Константинополе средневековое кастильское наречие. В XIV в. немецких евреев благосклонно приняла Польша, и они многое сделали для экономического и культурного развития страны.

В этих условиях совершенно естественным было возникновение обширных и многонациональных королевств Чехии, Венгрии и Польши, а также стремление их правящих династий объединить в одних руках две или даже все три короны – через брачные союзы или в порядке престолонаследия. Не удивительно и то, что здесь иногда ощущалось вмешательство и абсолютно посторонних сил. Самым необычным союзом стало объединение Польши, Венгрии и Неаполя (между 1370 и 1382 г.) под властью французской Анжуйской династии.

Однако все подобные унии существовали лишь в течение одного или двух поколений, за единственным исключением – унии Польши и огромного Великого княжества Литовского (1385); его границы в отдельные периоды простирались от Балтийского моря до Черного, а в этническом, языковом и религиозном отношениях оно было даже более разнородным, чем Польша или Венгрия.

Во всех этих королевствах главенствующую политическую силу составляли земельная аристократия и высшее духовенство. Города были мелкими, и для сохранения своей династической политики короли нуждались в поддержке крупной аристократии. Взамен землевладельцы получали освобождение от налогов и монопольное право на некоторые государственные должности. В Польше крупные и мелкие дворяне входили в две палаты провинциальных и национального собраний, созывавшиеся по крайней мере раз в году и присвоившие себе со времен польско-литовской унии право избрания королей. Привилегии и влияние венгерской знати были почти такими же.

В отличие от Восточной Европы Северная Европа была сравнительно надежна защищена от внешних вторжений. Но и здесь в городах главную роль играли немецкие купцы и поселенцы, а правящие династии также стремились к объединению всех трех королевств: Норвегии, Швеции и Дании, что в итоге зафиксировала Кальмарская уния (1397). На деле это объединение вряд ли было чем-то большим, нежели союзы центральноевропейских государств. Дания и Норвегия хотя долгое время и сохраняли унию, но существовали как самостоятельные государства. Союз со Швецией вообще никогда не был прочным и в XVI в. привел к жестоким гражданским войнам. В Скандинавии точно так же, как и на востоке Центральной Европы, главной питательной средой королевских амбиций оставалось дворянство.

Когда монголы заняли русские степи, многие крестьяне вынуждены были бежать на север и северо-восток – в малонаселенные лесные районы Центральной России. Местные князья охотно принимали новых поселенцев, но особых льгот им не давали. Тогда, по-видимому, это не имело принципиального значения: земли хватало для всех. Но с течением времени крестьяне оказались беззащитными перед произволом землевладельцев, которые все больше превращались в сословие служилых людей при князьях. Эти служилые дворяне хранили верность князю, но не были связаны с той местностью, где находились пожалованные им земли. В силу данного обстоятельства в России так и не развилась та устойчивая региональная солидарность, которая объединяла сеньоров и их вассалов в Латинской Европе. Кроме того, русские города оставались мелкими и управлялись непосредственно князьями или их наместниками. За исключением Новгорода, ни один русский город не смог создать автономную городскую общину, объединенную самосознанием и местным патриотизмом, что было характерно для остальной Европы. Весьма показательно, что дома в России выходили окнами не на улицу, как в западных городах, а во двор и отделялись от остальных забором или оградой. При отсутствии регионального самосознания, закрепленного во многих поколениях, и традиций автономных городских корпораций у русских не было возможностей создать представительные собрания, способные, как на Западе, защищать местные и сословные привилегии против усиливающейся княжеской власти.

Те центрально-русские княжества, которые не были заняты монголами и стремились откупиться от них регулярной данью и формальным признанием верховенства хана, извлекали выгоду из монгольского присутствия в Южной и Восточной Руси, нередко используя захватчиков в борьбе со своими соперниками. Одним из таких княжеств было княжество Московское, удобно расположенное на речных торговых путях от Балтийского к Черному и Каспийскому морям и окруженное густыми лесами – источником ценных мехов, одного из главных товаров в русской торговле; сравнительная уединенность спасала ее от многочисленных монгольских набегов. Все это давало Москве естественные преимущества перед другими русскими княжествами.

Вместе с тем возвышение Москвы отнюдь нельзя считать чем-то заранее предрешенным: здесь нужна была удача в сочетании с той взвешенной и последовательной политикой, которую вели способные московские князья из рода Рюриковичей. Им удалось получить титул великих князей, а когда великий князь Дмитрий Донской одержал первую победу над монголами в открытом сражении (1380), престиж Москвы еще более укрепился. Монголы сумели лишь частично отомстить за это поражение, напав на Москву два года спустя; но ореол монгольской непобедимости был развеян навсегда.

В последние 40 лет XIV в. мусульманский вождь тюркского происхождения Тимур (Тамерлан) создал последнюю великую империю кочевников. Из Центральной Азии, где находился Самарканд, столица Тимура, его армии достигли Монголии на востоке и средиземноморского побережья на западе. В 1389 и повторно в 1395 гг. Тимур предпринял разрушительные походы против Золотой Орды. После этого сила монголов пошла на убыль; Крымское и Казанское ханства отделились от Сарая. А великие князья Московские получили возможность сталкивать отдельные монгольские ханства друг с другом.

Столь же важной причиной успеха Москвы была тесная связь местной православной церкви с патриархом Константинопольским, главой Греческой православной церкви. Русская церковь заимствовала у Византии идею гармоничного единения церкви и государства. Правда, государство было неизмеримо более сильным партнером, и предполагаемая гармония равных обернулась на деле господством государства над церковью. Поэтому конфликты верности и борьба между церковью и государством, имевшие огромное значение в истории Латинской Европы, почти совершенно отсутствовали в России. В то же самое время Русская церковь начала утверждать свою независимость от Константинополя. Она отказалась признать унию Греческой и Латинской церквей, выработанную на Флорентийском соборе 1439 г., а в 1459 г., спустя шесть лет после падения Константинополя, синод русских епископов в Москве постановил, что митрополит Московский не нуждается более в утверждении патриархом Константинопольским. Русская церковь фактически стала независимой от Константинополя, хотя формально эта независимость была закреплена только в 1589 г., когда митрополит Московский принял сан патриарха.