Сборник 12. На посошок - Брэдбери Рэй Дуглас - Страница 55

Объясни, зачем ты хочешь перебрать и перестроить свою Машину Времени? – спросил мой приятель Билли Барлоу.

– Одно дело вернуться в прошлое и показать умирающему Мелвиллу, По или Уайльду последние издания их книг, и совсем другое… – Я на мгновение задумался. – И совсем другое – сделать несчастных людей счастливыми. Ты только подумай обо всех этих пропащих писателях, которые творили великолепные вещи и прозябали в убожестве!

– Все писатели пропащие, – ответил Билли. – И все прозябали.

– Я изменю его! – воскликнул я.

– Вздор, – усмехнулся Билли. – Как ты собираешься это сделать? – Сотворишь чудо подобно Господу Богу? Или прикажешь джину из лампы выполнить три твоих желания? Или…

– Заткнись. Ты видел мою машину, которая стоит в библиотеке?

– Эту гигантскую бабочку? Может быть, она и крыльями размахивать умеет?

– Сначала она жужжит, потом исчезает.

– И чем громче жужжит, тем дальше летит в Прошлое?

– Именно так. А это мой список потерянных душ.

Билли нахмурился.

– Хемингуэй? Мелвилл? Несчастнее некуда. Толстой? А этот-то как сюда попал? Френсис Скотт Фицджеральд и Зельда? Пить меньше надо!

– Отдай! – Я выхватил список у него из рук, сел в свою машину и, отжав рычаг, прошептал: – Я уже не здесь.

Машина зажужжала.

И здесь меня не стало.

Похожая на гигантскую целлофановую бабочку машина села возле дома Папы в Айдахо. Бог ты мой, подумал я, и что же я теперь ему скажу?

Я выбрался из-под ее дрожащих крыл и поднялся по ступеням дома. Прежде чем я успел постучать в дверь, она распахнулась, и на пороге показался Хемингуэй, который, судя по всему, не спал всю ночь. Он как будто ждал меня.

Вернувшись в холл, он уселся за стол и указал мне кивком головы на соседнее кресло. Приблизившись, я разглядел то, что лежало, отливая стальным блеском, на столе. Это было охотничье ружье, которым Папа когда-то будил эхо на склонах Килиманджаро и однажды подстрелил белого, как кенийская пыль, слона. Рядом с ружьем лежал обычный двуствольный дробовик.

На столе стояли два стакана с неразбавленной граппой. Я взял один из них, Папа опрокинул свой, не запивая.

– Ну? – спросил Папа.

– Не делайте этого, – сказал я, отвернувшись от стола.

– Чего «этого»?

– Того, что вы собрались сделать.

– Я не собирался делать ничего определенного, – покачал головой Папа.

– Вы об этом думали.

– Вы что, умеете читать мысли?

– Нет. Просто я читал ваши рассказы. Доктор, изображенный в одном из них, был вашим отцом, не так ли? Все мы знаем, как закончилась его жизнь.

– Все знают.

– Говорят, вы храните у себя его ружье.

– Да, где-то лежит.

– Если вы сделаете эту глупость, не будем смягчать выражений, каких только идиотских причин не придумают люди!

– Не бывает идиотских причин, чтобы уйти, если уходить пора.

– Нет, это не то, что вы думаете. Это то, что они напишут. Сначала они изгадят вашу могилу, потом изменят название вашей вещи на «Не восходит солнце».

– Они не смогут этого сделать. То, что я сделал, останется. Не хочется хвастать, но…

– Вам есть чем. Вы же Папа.

Папа едва заметно улыбнулся и закурил сигарету.

– И давно ли вы меня читаете?

– С восьмого класса. Я прятал вашу книгу под учебником алгебры.

– Подходящее место, ничего не скажешь! И чем же стала для вас моя книга «И восходит солнце»?

– Открытой дверью, нет, широкими вратами, ведущими в удивительный мир, полный дворцов, красавиц и тореадоров, все с изумительными спинами, и как выжить в нем, уже перестав быть мужчиной…

– Многовато для ребенка.

– Я проглатывал ваши книги одну за другой! Но не отклоняйтесь от темы разговора. Если вы уйдете…

– Я еще не ушел.

– Если вы уйдете, они съедят вас с потрохами!

– Ну, сначала нужно суметь до них добраться.

– Они выпотрошат ваш мозг и будут пожирать его снова и снова.

– Но мужество хотя бы останется при мне?

– Погибнет в первую очередь, вы даже не сможете бороться: они представят вас безвольным трусом…

– Они что, гиены?

– А также дикие собаки, грифы и акулы!

– Весь Гарвард?

– И университет штата Огайо в придачу!

– Неплохая компания, ничего не скажешь! – Папа испытующе посмотрел мне в лицо. – А вы-то что здесь делаете? Вы такой же псих?

– Я – поклонник.

– А почему вы покраснели?

– Я сказал чистую правду.

– Мой верный поклонник, значит.

– Нет, поклонник хороших книг. Не обязательно шедевров, просто хороших.

– Да, это я умел…

– Вы и сейчас в прекрасной форме!

– С никуда не годной селезенкой, с двумя сломанными ребрами, с раздробленной берцовой костью и с проломленным черепом?

– Они вам нисколько не помешают. Вашими ребрами, ногой и головой должны заниматься врачи, а не критики. Как только они подлатают ваше тело, перестанут шалить и ваши нервы. Боль уйдет, и…

– Я снова смогу писать?

– Hу конечно!

– Не знаю, хватит ли у меня терпения… – сказал он. – Я встаю ни свет ни заря и заставляю себя работать до тех пор, пока не замечаю, что у меня ничего не выходит… И тогда я, конечно же, откупориваю новую бутылку… Да и кому все это нужно?

– Вам! Нет, к черту, мне!

– Только о себе и думаете.

– Это вы точно сказали.

Он вновь внимательно заглянул мне в лицо.

– Вам бы философские трактаты писать.

– Что вы! Речь идет о самой банальной гигиене.

Папа посмотрел на дверь.

– Ну ладно, катитесь отсюда.

– Только если вы отдадите мне свои ружья.

– Вы что, спятили?

– Нет, это вы спятили. Постоянная боль свела вас с ума, а с талантом вашим все в порядке! Небольшой перерыв в творчестве, невозможно думать, когда все болит. Вы когда-нибудь пытались писать в состоянии тяжелого похмелья? То-то и оно, что сделать это невозможно! Критики, которые ругают ваши последние вещи, и думать забыли о той авиакатастрофе в Африке, которая привела ко всему этому. Но, может, уже через неделю вы проснетесь, а в груди ничего не колет, ноги в полном порядке, головной боли как не бывало, и вы поймете, какого дурака чуть не сваляли!