Маленький большой человек - Бергер (Бри(е)джер) Томас - Страница 118

Путь до форта Линкольн занял около двух недель, и когда мы прибыли туда, то узнали, что уже примерно столько же времени войска под командованием Терри и Кастера маршируют к Йелоустоуну.

Едва судно причалило к пристани, на борт взошли две женщины. Одна из них оказалась самым прелестным созданием на свете, никого лучше нее я в жизни не видел, разве что за одним исключением. Ее одежда, манеры, красота совершенно не вязались с дикостью лежащей вокруг земли, по которой гулял непрестанно дувший ветер.

Это была миссис Кастер. Я встретил ее впервые, но почему-то сразу узнал. Милое округлое лицо, прекрасные, немного грустные глаза… Когда она ступила своей маленькой ножкой на палубу, я подал ей руку. Мисс Кастер едва коснулась ее, скользнула по мне отсутствующим взглядом и направилась прямо к капитану Маршу.

Я последовал за ней, как личный слуга или, скорее, как дурачок, которому добрая тетя дала конфетку. Второй женщиной оказалась сестра генерала Кастера, она же жена лейтенанта Джеймса Колхауна.

Марш проводил их в свою каюту, я же остался у дверей.

— Капитан, — донесся до меня умоляющий голос, — очень прошу вас разрешить нам плыть с вами.

— Простите, мэм, — отвечал Марш, — но это невозможно.

Просьба повторялась неоднократно, приводились самые разные доводы, но капитан остался непреклонен. Меня немного удивила неподдельная тревога, сквозившая в голосе молодой женщины. В самом деле, Кастер не впервые отправлялся в поход, в его распоряжении были лучшие войска, лучшие лошади, лучшее оружие, лучший провиант… и самое громкое имя во всей армии. Герой Уошито, победитель южных шайенов, первооткрыватель золота на Черных холмах, новая кампания для него всего лишь очередной шаг к маршальскому жезлу… Так чего же она боится? Почему именно сейчас? Все были абсолютно уверены в скорой победе, на корабле был даже репортер «Нью-Йорк геральд», получивший задание вернуться с большим очерком о «последней битве с дикостью». В чем же дело?

Я сошел на пристань. У трапа стоял старый сержант, не попавший в последнюю кампанию в силу своего возраста. Красный нос и слезящиеся глаза бедняги красноречивее всяких слов могли рассказать о немеренном количестве спиртного, потребленного за долгие годы походов.

— Что это красотка-жена генерала надумала плыть с нами? спросил я его.

— Ей приснился жуткий сон, — хрипло ответил сержант. Представляешь, здоровенный сиу держит в руках окровавленный длинноволосый скальп и смеется… Может быть, поэтому генерал постригся?

— Постригся? Да ты что! Он бы никогда…

— Не веришь, не надо. Вот когда увидишь его, убедишься сам.

— Ладно, не ворчи, — ответил я сержанту, — я вовсе не хотел обидеть тебя недоверием. Просто это довольно странно. Никогда бы не подумал, что Кастер расстанется со своими локонами. Раньше индейцы звали его Длинноволосым… а теперь как?

— Племя кроу окрестило его Сын Утренней Звезды, — сказал мне старый солдат.

— Ты сражался при Уошито?

— Нет. Я оставался тогда в главном лагере. Может быть, поэтому и жив до сих пор.

В этот момент на трапе появились обе женщины в сопровождении Марша. Он проводил их вниз, а затем присоединился к нам.

— Бедняжка, — сказал капитан. — Но я ничем не могу ей помочь. Особенно сейчас, когда Кастер поссорился с Грантом. Если помните, несколько лет назад он уже был под судом за то, что самовольно отлучился к жене.

— Она того стоила, — ухмыльнулся сержант.

— Ему слишком везло в жизни, — язвительно добавил я.

— Точно, — эхом отозвался старый солдат. — Он всегда поступал так, как ему заблагорассудится. Когда закончилась Гражданская война, на праздничном параде он проскакал мимо Гранта, даже и не подумав отдать ему честь. Потом говорили, что его лошадь понесла, но я-то видел, как он сам вонзил ей шпоры в бока…

«Дальний Запад» снова отправился в путь и плыл до реки Йеллоустоун, делая небольшие остановки для заготовки дров и отгрузки части припасов, предназначавшихся для пехоты, ждавшей приказа у Глендайв-Крик. В первую неделю июня мы вошли в устье Пыльной реки, где и нашли стоящий лагерем седьмой кавалерийский полк.

Море палаток, несколько гуртов скота, штук сто пятьдесят повозок с продовольствием и припасами, солдаты, погонщики, табунщики, индейцы… Последние принадлежали к племени арикара, хотя тогда все почему-то называли их ри. Эти ри, будучи исконными врагами сиу, сами предложили Кастеру свои услуги в качестве проводников, разведчиков и следопытов.

Солдаты обращались с ними пренебрежительно, ведь ри скорее перерезали бы себе горло, чем вымыли бы, например, лицо, не говоря уже о прочих частях тела. Когда «Дальний Запад» встал под разгрузку, я заметил одного индейца, который с совершенно дебильным видом слонялся вдоль причала, подбирая пустые бутылки в надежде обнаружить на их дне хоть немного капель спиртного.

— Это Кровавый Нож, — пояснил один из солдат. — Говорят, он прибил собственную мать за глоток виски. Никогда бы не сказал, что Упр… — он подавился неоконченной фразой и окинул меня подозрительным взглядом.

Солдат хотел назвать генерала Упрямцем, но я был в гражданском платье, и он не знал, с кем имеет дело: в лагерь понаехало полно прихлебателей Бостона Кастера, младшего брата генерала, и Армстронга Рида, его племянника.

— Глядя на него, — поправился он, — трудно догадаться, что это любимый проводник Кастера, не правда ли? — Он фыркнул. — Пропащий пьяница.

Однако Нож не был пьян, поскольку индейцам запрещалось открыто пить виски в присутствии белых людей. Оставив надежду найти недопитую бутылку, он с искаженным от мучительной жажды лицом попытался объясниться с парой поддавших гуртовщиков на языке знаков.

Я подошел к нему, развернул его лицом к себе и просигнализировал:

«Хочешь промочить горло?»

Тот так отчаянно закивал, что его голова только чудом осталась на плечах.

Тогда я раздобыл бутылку, и мы с ним уединились в одном из многочисленных оврагов, пересекавших прибрежную равнину. Там я позволил ему сделать большой глоток и отобрал бутылку. Ри облизал губы и вопросительно посмотрел на меня.