Последний солдат Третьего рейха - Сайер Ги - Страница 88

Они выпили с ее мужем.

– Ваша полька просто свиноматка, – возмутился Гальс. – А вы – стадо кабанов. Никакой романтики.

Его слова потонули во взрыве хохота. С нами смеялся и пастор Пфергам – а что ему оставалось делать, хотя любовные успехи нашей роты внушали ему растущие опасения.

Я не особенно отваживался на приключения. Похлопал двух девчонок по попкам, но дело этим и ограничилось. Ведь я продолжал любить Паулу и часто ей писал. Я ничего так страстно не желал, как отпуска. От вида обнаженного тела мне становилось не по себе. Вспоминалось виденное на поле боя: трупы, из которых торчат кишки. Я предпочитал платоническую любовь в письмах. Паула для меня была совершенно особенной, не такой, как другие, хрупкой, чудесной. Ее нельзя распотрошить – так я, по крайней мере, думал.

Был еще случай, который дал товарищам основание вдоволь надо мной посмеяться.

Мы отдыхали в Суречной. Стояла отличная погода, правда немного морозная. Мы пребывали в веселом расположении духа. Правда, хотелось есть. Нам теперь давали в столовой такие маленькие порции, что из-за стола мы вставали голодными. Обычно крестьяне были не прочь продать нам еду в обмен на бумажки. Правда, выглядели они как фальшивые банкноты. Деньги нам давали в качестве добавления к карточкам, полагавшимся оккупационным войскам. Легче всего было с яйцами.

В Суречной мы разделились. Гальса с полькой оставили в Невоторечной. Село находилось в непосредственной близости от лагеря, и солдаты уже освободили его от излишков продовольствия. Мы решили прошагать лишние пять километров до Суречной, также расположенной на Днестре, и пройтись по окрестностям, попытать удачу на хуторах, расположение которых каждый солдат знал наизусть.

Я зашагал по дороге, шедшей между двумя заснеженными холмами. Еще сейчас в моей памяти жива эта картина. У подножия холма замерзший прудик, по которому ходят желтые утки и никак не могут понять, что случилось с водой. Я повернул направо. Передо мной возникло несколько разномастных деревянных построек.

Я уже направился к одной из них, когда со двора показалась женщина, одетая как средневековая крестьянка. Мы улыбнулись друг другу. Она что-то сказала, но я не понял.

– Guten Tag, Frau, Ei, bitte?[12] – попросил я.

Я не думал, что она поймет, если я заговорю по-французски. А как по-немецки «яйца», может, и знает.

– Ei, ei, bitte[13].

Она, не переставая улыбаться, подошла поближе. Женщина что-то говорила, но мне были непонятны и ее слова, и ее жесты. Я лишь улыбался в ответ. Она жестом пригласила меня идти за ней, и я повиновался. Мы подошли к амбару. Она стала карабкаться по приставной лестнице, наказав мне держать ее. Я во все глаза смотрел на проворную хозяйку хутора. Увидав это, она махнула рукой, чтобы я следовал за ней. Преодолев робость, я начал взбираться вверх. В соломе было полно кур. Полька согнала их и собрала несколько яиц. Ухмыляясь, она подошла ко мне, держа еще теплые яйца в руках, и засунула их мне в карманы.

– Danke schon, danke schon![14] – лепетал я, пятясь к лестнице.

Я сделал попытку ретироваться, но она вцепилась в меня и не отпускала.

У меня оставалось два выхода: или поскорее смыться, рискуя сломать себе шею, упав с лестницы, или перейти в контратаку и бросить противника в сено, которого повсюду было предостаточно.

Но я соображал слишком медленно. Сельская куртизанка, весившая килограммов на десять больше, чем я, опрокинула меня навзничь и принялась расстегивать молнию на брюках. Яйца в карманах превратились в яичницу, а винтовка отлетела к стене.

Если бы в этот момент меня видел фюрер! Уверен, меня тут же вышвырнули бы из «Великой Германии» и направили в штрафной батальон.

Молодость одержала верх. Мне удалось вырваться. Я броском метнулся вниз по лестнице и жестом велел распутнице раздобыть щетку или, на худой конец, губку. Надо же мне хоть брюки почистить! Иначе фельдфебель устроит мне такой нагоняй!

Продолжая застенчиво улыбаться, дама повела меня в дом. Мы спустились в подвал и оказались в темной комнатушке с низким потолком и крохотным оконцем. За перегородкой хрюкали свиньи. Так вот откуда шел тошнотворный запах! Возле дверей, на скамье, покрытой тюфяком, сидела старуха. Она окинула меня взглядом с головы до ног и улыбнулась. Сомневаюсь, знала ли она, кто такие немцы. У бревен, стоявших в середине комнаты, играли дети. Моя совратительница принесла в деревянном ковше воды.

Я собрался приняться за брюки, как полька стянула их и с изумительной ловкостью мгновенно застирала. Я хмурился, пряча улыбку, опасаясь вызвать новый любвеобильный порыв. По-моему, польским крестьянкам явно не хватало мужской силы. Я распрощался, поднеся руку к козырьку.

Старуха, шамкая беззубым ртом, продолжала улыбаться, а молодая, гремя утварью, выудила откуда-то яйцо и преподнесла мне в качестве сувенира. Денег она не взяла.

Я ушел, рассыпаясь в благодарностях.

Я уже дошел до калитки, когда растворилась дверь и женщина окликнула меня с порога. В руке она держала винтовку, мою винтовку, которую я поставил у стола и забыл.

Какое унижение!

Я снова принес тысячу благодарностей, в глубине души понимая, что еще долго старуха с молодухой будут вечерами вспоминать происшедшее. Я не мог себе этого простить! Ну не кретин ли я? Чудом уцелел под Белгородом, ни разу не был ранен и, оказывается, все это только ради того, чтобы мне в штаны вцепилась польская мамаша.

Ценой какого самопожертвования мне удалось добыть одно яйцо, рассказывать товарищам я не собирался.

– Что ж ты молчал? – допытывался впоследствии Ленсен. – Мы бы все отправились туда, и она бы отвалила нам поросенка, ручаюсь!

Весна наступила неожиданно. Положение на Восточном фронте ухудшалось, а мы продолжали тренировки, будто атлеты, готовящиеся к соревнованиям. Как ни странно, объем занятий сократили. Часто нам давали целых полдня отдыха. Они действительно нам были необходимы, чтобы отправиться на поиски пищи. Порции еще больше урезали. В двух ближайших селах почти ничего не осталось, приходилось ходить на большие расстояния, чтобы восполнить недостаток калорий, но такие походы отнимали у нас все силы.

Мы даже попробовали ловить в Днестре рыбу. Но подходящего снаряжения у нас не было, да и как ловить местную рыбу, мы не знали. Трижды с нами ходил капитан Весрейдау, который, со свойственной ему изобретательностью, бросал в реку взрывчатку. Это давало результат. Из некоторых прудов мы извлекали довольно большую рыбу.

Произошел и несчастный случай. Два солдата отправились на поиски пищи и исчезли. Их приятели сказали, что они пошли в горы. Два дня прошло, а о них так ничего и не было известно. И в деревнях никто о них не знал. Стало ясно, что это дело рук партизан. Мы отправили на их поиск два отряда, и те наткнулись на партизан. Пятеро наших было убито. Но пропавших обнаружить так и не удалось.

Красная армия уже вторглась в Польшу и все ближе подходила к нашему лагерю. Вскоре мы окажемся в зоне боев. Мы старались побольше времени провести на солнце и ждали приказов. Гальс с каждым днем все больше увязал в любовных приключениях. Все свободное время он проводил со своей девушкой. Он называл ее невестой. Часто я ходил с ним, но так и не присмотрел никого. Мы неплохо проводили время. Гальс не уставал повторять, что скоро мне дадут отпуск и я снова увижу Паулу. Когда я видел, что они жаждут уединения, то предоставлял им такую возможность.

Война, казалось, позабыла о нашем существовании. Но одним прекрасным утром мирное течение жизни оказалось прервано. Любовным похождениям настал конец. В лагере лихорадочно закопошились. Роты укладывали вещи и готовились к отправлению. Взревели моторы.

– Да что такое творится? – удивились мы.