Последний солдат Третьего рейха - Сайер Ги - Страница 80

Наступление русских, предпринятое силами бронетанковых войск, захлебнулось. Продолжался бой не более получаса. Русские явно стремились испытать нас. Часть танков была уничтожена или подбита. Русские потерпели поражение, но для их огромной армады это ничего не значило. Для нас же, несмотря на меньший понесенный урон, потеря четырех противотанковых орудий стала серьезной проблемой.

На мгновение напряжение спало. В траншеях зазвонили телефоны: начальство требовало рапорта. Ветеран облокотился о стенку окопа и закурил сигарету, хотя это и было запрещено. К нам в окоп спустился Гальс.

– Говорят, блиндаж Весрейдау смял «Т-34», – сказал он, переводя дух.

Мы уставились на него, ожидая дальнейших новостей.

– Оставайтесь здесь, – наконец произнес ветеран. – Пойду посмотрю, что там происходит.

– Осторожно! Не кури! – предупредил Гальс.

– Спасибо.

Ветеран затушил окурок и засунул его в манжету рукава. Через полчаса он вернулся.

– Пришлось десять минут копать, пока извлекли Весрейдау. Но с ним и еще с двумя офицерами все в порядке. Получили всего несколько царапин. Погиб связной солдат Видно, запаниковал и попытался войти внутрь. На развалинах мы нашли его труп.

Мы обрадовались: наш командир цел. Ведь наше выживание зависело от того, жив ли он. Мы чувствовали к нему большую привязанность.

К утру следующего дня снегопад прекратился. На равнине виднелись каркасы танков, не полностью покрытых снегом. В непосредственной близости от нашей позиции их было не меньше двадцати. От пожара некоторые из машин приобрели красноватый оттенок.

По-видимому, русские произвели атаку на наши позиции в четырех местах, по фронту в двадцать пять километров. Один из ударов пришелся на нашу позицию, которую удерживало шесть рот. Остальные бои проходили севернее.

В восемь мы вернулись на передовую. Под бледным тяжелым небом все замерло. Не слышалось ни звука. Я нигде не видал такого неба, как в России зимой. Струившийся сверху рассеянный свет придавал окружающему нереальный отблеск. Наши шинели выделялись на фоне белого снега. Многие напялили на себя всю зимнюю одежду: шинель, жилет, пальто. Двигались они медленно и неуклюже. Зимняя одежда была не рассчитана на нас, и часто рвалась. Со стороны нас можно было принять за набор грязных подушек.

Мы чувствовали себя гораздо менее напряженно. Останки русских танков вселяли в нас чувство превосходства, хотя мы и знали, что враг не предпринял серьезной атаки. И все-таки нам удалось выстоять против опасных боевых машин противника. То, что танкисты получили приказ не заходить далеко, пришло в голову лишь ветеранам. Молодежь хотела верить, что это мы их остановили. Капитан лично откупорил несколько бутылок вина, предназначавшегося для раненых. Вечером мы устроили в избах попойку. В нашей избе мы прославляли противотанковый расчет.

При неровном свете семи-восьми свечей мы выпили за здоровье обер-ефрейторов Ленсена, Келлермана и Дунде. Гренадеры Смелленс и Принц чокнулись с самим капитаном Весрейдау, левая рука которого была перевязана, а на лице еще сочилась кровь. На носилках лежало двое раненых. Мы снабжали их табаком.

Гальс с упоением рассказывал о ходе боя. Левой рукой, в которой был зажат стакан, он жестикулировал, а правой чесал под мышками. Линдберг, как всегда, когда нам сопутствовала удача, пребывал в приподнятом расположении духа. Он боялся больше остальных, и это уже сказалось на его рано покрывшемся морщинами лице.

Кое-кто уже спал, не обращая внимания на шум. Те же, кто спать не хотел, вскоре перепились. Как обычно, раздались маршевые песни. Других мы просто не знали. В полумраке избы вся эта сцена казалась нереальной.

Ветеран запел русскую песню. Мы не понимали его. Мы не знали, что это за песня: революционная или украинская. Украина была настроена к нам дружески. Впрочем, теперь это не имело значения: дни Украины сочтены.

Каждый пел, что хотел. Поднялся ужасный шум. Гальс вцепился в меня, требуя, чтобы я спел что-нибудь по-французски. Несмотря на то что меня тошнило, я повиновался. Исполнил «Самбр и Маас» и еще несколько куплетов.

Пьяный в стельку Гальс расхохотался и закричал:

– Французы спешат на помощь: «Ура, победа!» После этого произошла отвратительная сцена. Ленсен приподнялся, пытаясь сохранять равновесие:

– Кто тут говорит о французах? Что можно ожидать от этих баб?

Он обращался к Гальсу. Тот пустился в пляс и теперь схватил Ленсена за руку, пытаясь и его увлечь за собой.

– Лучше бы ты заткнулся, идиот! – рявкнул Ленсен. – Иди засунь голову в снег, вместо того чтобы орать!

Гальс, который был на голову выше Ленсена, продолжал танцевать. Тогда Ленсен ударил Гальса и рявкнул на него, пользуясь крохотным преимуществом в звании:

– Ефрейтор, смирно!

– Да что ты вообразил из себя? И это ты мне затыкаешь рот? – Гальс прекратил плясать и гневно взглянул на Ленсена.

– Смирно! – крикнул тот. – Или ты сейчас пожалеешь!

– Ты забыл про Сайера. – Гальс указал на меня. – Он ведь наполовину француз. Всю жизнь прожил во Франции. И вообще, французы на нашей стороне.

Гальс явно читал те же репортажи, что и я.

– Глупец. С чего ты взял?

– Но это правда, – вмешался еще кто-то. – Я сам читал в «Ост фронт».

Я не знал, на кого и смотреть.

– Приди в себя, идиот! Что с того, что эти сосунки придут нам на подмогу? Какой от них толк? Тот, кто думает иначе, сам не лучше. Да и наши темноволосые с юга только и способны петь под гитару свои любовные песенки.

Ленсен имел в виду вечную вражду между Южной Германией и Пруссией.

– Ленсен, – сказал я, – ты забываешь: моя мать выросла в предместьях Берлина.

– Вот тебе и нужно сделать выбор. Или ты немец, как мы все, или лягушатник.

Я уже собирался сказать, что выбирать мне особенно не из чего, но Ленсен не дал мне продолжить.

– Ведь в Польше, даже в Хемнице тебя просили сделать выбор. Сам помню.

– Но он и так сделал выбор! – проревел Гальс. – Он же в одной лодке, там же, где ты, я и все мы.

– Ну, тогда нечего и говорить, что он француз.

В храбрости Ленсена сомневаться не приходилось. За уничтожение седьмого танка ему вручили Железный крест.

Меня вдруг охватило чувство бессилия. Мне показалось, что я никогда не достигну того, что удалось совершить Ленсену. Война, как обычно, парализовала меня. Может, в этом виновата мягкая французская кровь, которая течет в моих жилах и которая так не нравится Ленсену. Чем я лучше Линдберга? Он тоже не настоящий немец: родился где-то на юге у озера Констанс. Типичный представитель «темноволосых», из-за которых только что возмущался Ленсен.

На всех снова накатило пьяное веселье. Но я остался в сторонке и принялся размышлять. Как я гордился своей службой, как радовался, что я ничем не хуже товарищей, которых так люблю, как отчаянно боролся со всеми невзгодами. Неожиданные откровения Ленсена поставили все под вопрос. Мне всегда казалось, что он меня недолюбливает. Но в Польше он спас меня, и я подумал, что мое происхождение для него не главное. Теперь же я знаю правду. Как я ни старался, мои товарищи, с которыми я столько страдал вместе, отвергают меня. Считают ли они меня недостойным носить германское оружие? Я проклинал родителей, которые произвели меня на свет наполовину немцем, наполовину французом.

Зло, печаль, чувство одиночества охватили меня. Я знал, что могу рассчитывать на Гальса, Винера, может быть, еще на кого-нибудь. Но даже они были далеки от меня, были рядом со своими братьями по крови. А я не смогу со спокойной душой петь немецкие песни, которые мне так нравятся. И однажды погибну, а смерть моя станет ничем не лучше, чем смерть чернокожего раба рядом с хозяином.

Эти мысли оказались непереносимы. Тоска, вызванная алкоголем, еще больше усилилась. Я вышел на улицу глотнуть свежего воздуха. Меня стошнило. Похмелье мешало размышлять, и, вернувшись в избу, я растянулся на мешках, почесываясь от вшей.

На следующее утро русский фронт снова зашевелился. Вначале нас несколько раз обстреляли из орудий. Уже несколько дней русские держали нас в напряженном состоянии. Не приходилось сомневаться в том, что они готовят мощное наступление, как всегда действуя не спеша. В течение дня мы получили подкрепление – артиллерийский взвод. Пришлось копать новые траншеи, отчего боль в руках стала невыносимой.