На грани риска (сборник) - Волович В Г - Страница 58

Камбуз располагался здесь же, слева от двери. Небольшой разделочный стол, покрытый многочисленными шрамами, две газовые двухконфорочные плиты, фанерный ящик-шкаф со стопками плохо вымытых тарелок, закопченный громоздкий алюминиевый бак литров на сорок, груда кастрюль и сковородок различных размеров.

Сбоку у разделочного стола выглядывал толстый черный шланг с медным краником на конце. По нему на камбуз поступала вода из большой цинковой бочки, установленной за палаткой. В обязанности вахтенного входили заготовка чистого снега, заполнение им бочки, которая разогревалась АПЛ - авиационной подогревательной лампой, похожей на гибрид паяльной лампы с примусом. Чтобы вода не замерзала в шланге, его тщательно укутали в оленью шкуру.

- Ну вот, командуй! Желаю успеха! - Дмитриев помахал рукой и шагнул за порог.

Я зажег две конфорки и присел на край табуретки. Итак, с сегодняшнего дня я кок дрейфующей станции и по совместительству врач.

Как ни парадоксально, но в штатах дрейфующей станции по совершенно неведомым причинам должность повара, так же как и врача, не была предусмотрена. Эту нелегкую обязанность несли по очереди все пятнадцать человек, кроме Сомова. Такой порядок обеспечивал разнообразие в меню станции, ибо каждый вахтенный по камбузу пытался внести что-то свое в меню, и заодно ограждал неудачливого кулинара от критики ("Сегодня ты, а завтра я"). Правда, на зимний дрейф главсевморпутское начальство все же "выбило" одну дополнительную штатную единицу. Конечно, ее отдали повару. А как же быть с врачом? Ведь в полярную ночь, при полной изоляции, за тысячу миль от берега врач тоже необходим. Выход предложил Водопьянов - совместить должность повара и врача в одном лице. Так и поступили.

И вот я сижу в глубоком раздумье: с чего начать? Вся надежда на толстую "Книгу о вкусной и здоровой пище", которую я с большим трудом выпросил перед отъездом у мамы. Она никак не могла понять, зачем в Москве мне понадобится этот кулинарный гроссбух. Никакого разумного объяснения я дать не мог, только промямлил, что "собираюсь в одну экспедицию и письма писать буду редко", чем поселил надолго тревогу в сердцах родителей.

Пора приниматься за дело. Я зажег еще две конфорки, сбросил куртку и, обвязавшись полотенцем, "заступил на семимесячную вахту на камбузе".

x x x

Прилет Задкова назначен на 1 ноября. Этого события все ждали с огромным нетерпением. Но когда до прибытия самолета остались последние минуты, всех охватило беспокойство. Видно, история с машиной Осипова у всех оставила на сердце зарубку.

Летит! Как только вдали послышалось шмелиное гудение, по команде Комарова вдоль полосы вспыхнули огни двух десятков сигнальных костров, и дымные языки, венчающие багровое пламя, заколыхались под порывами ветра.

В ночном мраке блеснули цветные огоньки - зеленый и красный. С шипением взлетела ракета: посадка разрешена.

Задков притирает машину прямо у пылающего "Т". Самолет мчится в снежной метели, поднятой четырьмя винтами, и, скрежеща тормозами, останавливается за много метров до конца полосы. Все не сговариваясь крикнули: "Ура, ура, ура!!"

Впервые в истории авиации тяжелая четырехмоторная машина совершила посадку на льды в полярную ночь. Это, конечно, своеобразный рекорд, но это и трудовые будни полярных летчиков. Задков привез несколько десятков баллонов с газом. Теперь нам никакой мороз не страшен. Наскоро выпив кружку чаю, Никифорыч отправился "поглядеть" полосу. Он, как всегда, сдержан и неулыбчив, но по выражению глаз можно судить, что осмотром вполне удовлетворен.

Самолет уже готов к вылету. Ждали только Сомова. У Михаила Михайловича так "разыгрался" зуб, что он больше не в силах терпеть боль и отправляется на прием к зубному врачу... за полторы тысячи километров.

Улетевшего Задкова сменил неутомимый Титлов, и снова наши запасы пополнились множеством необходимых вещей.

Погода стоит отличная. 2 ноября вновь прилетел Задков. С ним вернулся Сомов и в кают-компании, все еще держась за щеку, с юмором рассказывал о шмидтовском стоматологе, который, изнывая от любопытства, осторожно пытался выведать, откуда на Полярке загадочный молчаливый пациент, явно не местный, когда за неделю с материка не пришло ни единого самолета.

Задков, улетая, оставил запись в вахтенном журнале:

"Нельзя не отметить и не оценить по достоинству напряженный труд коллектива, в сочетании с российской смекалкой, в создании посадочной площадки на паковом льду. Площадка совершенно ровная и поддерживается в хорошем состоянии. Неоднократным приемом самолетов различных типов, включая четырехмоторный тяжелый корабль, полярной ночью коллектив открыл новую страницу в освоении Центрального Полярного бассейна".

Механики самолета подложили мне свинью, и не столько в переносном смысле, сколько в прямом: в большом брезентовом мешке оказалось двое живых поросят. Их притащили прямо к нам в палатку, решив, что это - лучшее место для сохранения живности. С появлением поросят я оказался в положении той самой бабы, "у которой не было хлопот". Немедленно в нашей палатке появились многочисленные советчики-остряки. Зато Ропак в совершеннейшем восторге! Он то и дело ложится рядом с продрогшими, испуганными хрюшками, пытаясь лизнуть их в черный холодный пятачок.

4 ноября в два часа ночи Н-556 пришел в свой последний, восьмой рейс. На льдину доставили давно обещанный автомобиль ГАЗ-67.

- Он еще нам послужит, - радостно повторяет Комаров, любовно разглядывая разобранную на части машину.

Но даже осчастливленный Михаил Семенович не мог скрыть грусти, которой мы были охвачены в эти короткие минуты перед расставанием. Ведь это последний прилет. С ним обрывается связь с землей. Конечно, радио - "это вещь", как любит повторять Комаров, но наше радио, к сожалению, это "вещь в себе". Мы в последний раз молча садимся перед отлетом за стол. Ну что же, "присядем, друзья, перед дальней дорогой...".

Самолет, набирая скорость, проносится по взлетной полосе и, быстро набрав высоту, исчезает в густых ночных облаках. Тонкая полоска лунного света там, на горизонте, делит небо и землю. Жалобно повизгивая, жмется к ногам маленькая сучка Майна. Ее и старого лохматого пса Тороса привезли летчики последним рейсом.