На грани риска (сборник) - Волович В Г - Страница 47

- Ну пожалуйста, Юрий Алексеевич. Я вас очень прошу.

У Бахрамова была написана на лице такая мольба, что Гагарин сжалился махнув рукой, открыл последний листок и поставил там свою роспись.

- Только как же вы менять паспорт будете? Лист, что ли, выдерете? усмехнулся Гагарин, протягивая документ обрадованному инженеру.

- А я "потеряю", - не растерялся Бахрамов, бережно пряча паспорт в карман кожаной куртки.

- Тогда и мне положено, - сказал я, пододвигая к Гагарину "полевой дневник". Он перевернул страничку и, на секунду задумавшись, быстро написал. "Передовой медицине. Гагарин. 12.04... 1956 г."*. Пока шла "раздача автографов", Рафиков развил бурную деятельность. Оставив в покое штатив, он то присаживался в проходе на пол, то взбирался на кресла, а его неутомимый "конвас" стрекотал, как пулемет. Он менял планы, диафрагму, то снимал в упор, то убегал в самый хвост. С него лил градом пот, но он не успокоился, пока не израсходовал весь запас кассет.

* Через несколько дней, с гордостью показывая друзьям первый гагаринский автограф, я был повергнут в изумление неожиданным вопросом: "Интересно как это тебе удалось заполучить автограф Гагарина... за пять лет до полета?!" Вот это да! Ведь тогда, в самолете, ни он, ни я не заметили этой ошибки. Две недели спустя я показал Юрию Алексеевичу "полевой дневник". Он удивленно поднял брови и, молча достав самописку мгновенно исправил "56" на "61", а затем сверху приписал черными чернилами: "Виталию Георгиевичу Воловичу".

- Давай-ка, Махмуд, увековечь нас на фото, - сказал я, протянув Рафикову свой "ФЭД".

Рафиков несколько раз примерился и щелкнул затвором. Аппарат снова перешел в мои руки, и я отщелкал всю пленку до упора, став обладателем бесценных кадров.

Машина чуть просела в воздухе.

- Что, уже подлетаем? - встрепенулся Гагарин.

- Через пятнадцать минут посадка, - отозвался штурман, стоявший на порожке пилотской кабины.

Под крылом самолета поплыли городские здания, еще серые прямоугольники парков и широкая темная лента вскрывшейся Волги.

Колеса уже коснулись бетонки, как вдруг Гагарин сказал:

- А шапки-то у меня нет. Я ведь ее в Байконуре оставил. Без шапки вроде неудобно перед начальством появляться. А может, от скафандра гермошлем отрезать? - Он насмешливо сощурил глаза. - Только боюсь, конструкторы ругаться будут.

- Да уж ладно, Юра. Обойдемся как-нибудь без гермошлема. Найдем что-нибудь. - Я подтянул стоявшую под столиком парашютную сумку и вытянул из нее свой видавший виды черный меховой шлемофон. В нем я прыгал с парашютом на Северный полюс и теперь повсюду таскал за собой. - Как, подойдет?

Гагарин надел шлемофон, подергал его за длинные уши.

- Малость маловат, а так вроде бы нормально. А сами-то как? - спросил он озабоченно.

- Не беспокойся. Обойдусь как-нибудь.

Самолет остановился в конце полосы, развернулся и, подвывая двигателями, покатил туда, где шумело и колыхалось многоголосое людское море Двигатели затихли. Бортмеханик открыл дверцу, опустил трап. Гагарин показался в просвете дверей, и все вокруг вздрогнуло от громового ура. Толпа окружила трап. Но едва Гагарин вступил на бетонку, к нему бросился небольшого роста молодой светловолосый капитан-летчик. Они на несколько мгновений замерли, обнявшись друг с другом, как это бывает с друзьями, что встретились после долгой разлуки. Не многие из присутствовавших на аэродроме знали, что этот юноша вскоре станет легендарным космонавтом два.

Кавалькада машин уже покинула аэродром и помчалась по куйбышевским улицам, запруженным народом. Сжимая в руках переданный мне Гагариным бесценный полетный планшет, забыв про шапку, я стоял, поеживаясь от холодного апрельского ветра. Вдруг рядом заскрипели тормоза, и возле меня остановилась черная "Волга".

- Быстрей садитесь ко мне, - сказал шофер, гостеприимно распахивая дверцу, - а то замерзнете без шапки.

Вскоре мы подкатили к железной решетчатой ограде, окружавшей двухэтажный особняк. Дежурный, стоявший у ворот, дважды перечитав мой мандат, сказал: "Проходите, пожалуйста". Я прошел в холл и остановился на пороге огромной, похожей на конференц-зал комнаты. В комнате было шумно. Всюду по двое, по трое стояли оживленно беседовавшие люди. В дальнем углу я увидел Николая Петровича Каманина рядом с высоким красивым мужчиной с густой шапкой седых волос. Его я сразу узнал по портретам, часто появлявшимся на страницах газет, - президент Академии наук СССР Мстислав Всеволодович Келдыш.

- А вы кого ищете? - послышался чей-то резкий голос.

Я вздрогнул от неожиданности, увидев прямо перед собой невысокого, коренастого, похожего на боксера широкоплечего человека в коричневом костюме и белой рубашке, с темным галстуком. Коротко подстриженные, зачесанные назад волосы открывали огромный лоб. Из-под темных густых бровей испытующе смотрели строгие внимательные глаза.

- Я врач. Встречал космонавта Гагарина на месте приземления.

- Значит, вы доктор. И даже парашютист, - добавил он уже более мягким тоном, заметив инструкторский значок на моей куртке.

Несколько растерявшись, я промолчал, не зная, что ответить.

- Вы осматривали Гагарина?

По властной манере, с какой он задавал вопросы, я понял, что это, вероятно, один из членов Государственной комиссии.

- Выброс парашютистов почему-то отменили, и мне удалось осмотреть Юрия Алексеевича только в самолете по дороге в Куйбышев.

- Ну и как? Как же он себя чувствовал? - спросил нетерпеливо мой собеседник.

- Вполне удовлетворительно. Пульс - шестьдесят восемь ударов в минуту, артериальное давление - сто двадцать пять на семьдесят, температура тела тридцать шесть и шесть десятых. Дыхание - восемь в минуту. Правда, он несколько раз жаловался, что немного кружится голова. Но это чувство быстро проходило. А так, всю дорогу до Куйбышева он был оживлен, остроумен.

- Ну, что ж, спасибо. А это, - он показал пальцем на планшет, который я сжимал в руках, - передайте Быковскому. Вот он идет.

Я поздоровался с Быковским и, протянув ему планшет, спросил:

- Послушай, Валерий, с кем это я беседовал сейчас?

Быковский сделал большие глаза: