На грани риска (сборник) - Волович В Г - Страница 41

Вести, привезенные А. Ф. Бабенко, были не слишком утешительными: повсюду в районе лагеря лед пришел в движение. Поля покрылись темной сеткой трещин. То там, то здесь виднелись нагромождения свежих торосов. Происшествие несколько подпортило нам настроение, но подвижка льда прекратилась так же неожиданно, как и началась. Впрочем, никто не рассчитывал, что Арктика ради нас изменит свои привычки. И к появившейся трещине мы отнеслись как к неизбежности полярного быта.

Но ничто уже не могло охладить нашего строительного энтузиазма. Одни таскали снежные блоки, другие возводили стены, третьи сколачивали каркас для будущей крыши. Дворец поднимался как на дрожжах.

Утром 1 мая безмятежный сон дрейфовщиков прервал звон рынды (рельсы, подвешенной у кают-компании).

Не прошло и получаса, как лагерь ожил. Затарахтел мотор гидрологической лебедки, заскрипел снег под полозьями нарт, в аэрологическом павильоне послышалось клокотание генератора, с камбуза донеслось звяканье тарелок и призывное шипение жарящегося мяса.

Редколлегия в лихорадочной спешке, переворачивая баночки с красками, ломая карандаши, разливая клей, заканчивала первый номер фотогазеты. Она получилась на славу. Одну половину ее занимали отличные фотографии Яцуна, успевшего запечатлеть на пленке всех и каждого, а также палатки, грузы, торосы и сугробы. Вторую половину занимали два десятка дружеских шаржей, нарисованных нашими арктическими "кукрыниксами". Здесь и Сомов, присев на сугроб, сшивал нитками лопнувшую льдину; и Шариков демонстрировал чудеса эквилибристики, забрасывая кур в огромный бак; и наша лайка Блудный, вооруженная карабином, несла противомедвежью вахту.

Меня художник изобразил сидящим в задумчивости у стола с объявлением: "Доктор Волович. Прием (грузов) круглосуточно", поскольку на этот раз мне выпала роль врача-завхоза. Каждый рисунок сопровождался четверостишиями разного литературного достоинства.

Тем временем бригада строителей, руководимая Яцуном, разрывавшимся на части между дворцом и газетой, подравнивала стенки, подсыпала снежку, втыкала по фасаду красные флажки, затирала отверстия в снежных глыбах. Ровно в одиннадцать часов по московскому времени из-за дальних торосов вынырнул флагманский Ил-14, с ревом пронесся над станцией, едва не сдув палатки, и, покачав крыльями, исчез в сторону полюса. Видимо, Бурханова встревожили неожиданные подвижки льда, и он решил досконально ознакомиться с окружающим районом. А может быть, и новую льдинку на всякий случай подыскать. Чем черт не шутит! Но вскоре "ил" появился снова и сел на аэродроме-подскоке, куда уже отправился за гостями Бабенко.

Воспользовавшись минутами, пока вертолет слетает на подскок и обратно, я достал из мешка малицу из блестящего светло-коричневого оленьего меха, натянул вместо унтов изящные пимы, а вместо ушанки нахлобучил мохнатую чукотскую шапку - малахай. Приняв экзотически-полярный облик, я выбрался из палатки, рассчитывая удивить сподвижников своей выдумкой. Однако меня ждало разочарование: дрейфуны, все до одного, нарядились в малицы, пимы, оставшись верными лишь своим головным уборам.

Наконец гости прибыли. Все собрались вокруг невысокой трибуны, сложенной из больших снежных глыб, над которой, надуваясь под вздохами холодного ветра, сверкал свежей краской красный транспарант: "Да здравствует Первое мая!"

В общем, все было как на Большой земле. Трешников открыл торжественный митинг. Бурханов прочел поздравительную телеграмму из Москвы от Председателя Президиума Верховного Совета К. Е. Ворошилова. Затем на трибуну поднялся академик Д. И. Щербаков и поздравил нас от имени президиума Академии наук СССР. Его сменил академик Е. К. Федоров - славный представитель легендарной папанинской четверки, открывшей счет советским дрейфующим станциям. Затем мы бодро продефилировали два раза мимо трибуны и под громкие крики "ура" выпалили три раза из трех карабинов.

Митинг закончился. Яцун, который носился вокруг площадки, стрекоча кинокамерой, вдруг исчез.

- Прошу дорогих гостей пожаловать к столу, - сказал Трешников с жестом гостеприимного хозяина, и все толпой направились ко входу во дворец.

Из-за оленьей шкуры, закрывавшей вход, высунулась голова Яцуна.

- Один момент, - сказал он, протянул Щербакову ножницы и снова скрылся за пологом.

Дмитрий Иванович разрезал красную ленту. Гости один за другим входили во дворец и останавливались, пораженные. Да и мы сами ахнули от восторга перед открывшимся зрелищем.

Пронизанный солнечными лучами дворец был полон голубоватого света. Все вокруг искрилось, сверкало, как в сказочном замке снежной королевы. Зеленоватый, словно мраморный, пол пересекала алая ковровая дорожка. Столы, поставленные буквой "П", были застелены белоснежными простынями, на которых яркими пятнами виднелись горки апельсинов, лимонов, яблок, серебрились, словно подернутые легкой изморозью, бутылки с шампанским. Судя по заблестевшим глазам гостей и довольным улыбкам, яства, стоявшие на столе, тоже произвели впечатление. Вопреки опасениям мест хватило на всех. Когда гости и хозяева разместились за столами, поднялся Трешников. Высокий, широкоплечий, в пестрой оленьей малице, он напоминал героя скандинавских саг. После официальных поздравлений Трешников предложил избрать тамаду. Эта почетная обязанность единодушно была возложена на нашего старейшину академика Дмитрия Ивановича Щербакова, которому преподнесли чукотскую малицу. Бурханов тут же за столом помог Щербакову облачиться в эту столь необычную для академика меховую мантию, и веселье закипело.

Вскоре "слилися речи в шум нестройный", как сказал поэт, и кто-то уже затянул любимейшую песню полярных летчиков "Летят утки и два гуся". Во время одного из коротких перерывов Иван Иванович Черевичный повернулся ко мне:

- А ты, доктор, чего молчишь? Нечего увиливать. Давай "Марш дрейфунов".

- Так ведь музыки нет, - попробовал отвертеться я.

- Как нет, а аккордеон? Ты мне целую неделю спать не давал, все на аккордеоне упражнялся, - вмешался Яцун.

Его слова заглушил громкий смех. Мои попытки освоить аккордеон вызывали всеобщее возмущение, и их пришлось прекратить.