Ленин (Глава 4) - Волкогонов Дмитрий Антонович - Страница 25

400

Капланов. Долгие десятилетия они встречались по разным лагерям, подпитывая простодушную легенду, что "добрый Ленин" спас жизнь самоотверженной эсерке.

Через три дня после покушения (кроме ее личного признания никто не видел и не доказал, что стреляла именно она) без следствия, без суда Фани Ефимовна Каплан, неудачливая террористка, которая, по сути, кроме каторги ничего не встретила в этой окаянной жизни, была расстреляна.

Анжелика Балабанова, встречавшаяся с Лениным в Горках после покушения, писала, что когда зашла речь о происшедшем, то он сухо бросил:

- Центральный Комитет решит, что делать с этой Каплан...149

Он как будто не знал (а может, и не знал?), что террористка была уже расстреляна.

Впрочем, это предположение (о том, что Ленин не знал о судьбе Каплан) следует поставить под сильное сомнение Трудно представить, что его соратники ничего не сказали ему о судьбе Каплан, тем более что уже с 6 сентября Ленин принимает должностных лиц, просматривает почту, отдает распоряжения. Но самое главное, раненый вождь пожелал встретиться... с комендантом Кремля П.Д.Мальковым. И эта встреча состоялась 14 сентября150.

Правда, по официальным источникам, Ленин обсуждал с Мальковым возможность перевода Совнаркома из зала Судебных установлений в Большой Кремлевский дворец. Никуда, конечно, СНК не перебазировали, но с большой долей вероятности можно говорить, что Ленина мучил вопрос как вела себя Каплан в последние минуты перед расстрелом, как уходил из жизни человек, который покушался (он ли?) на его жизнь?

О том, что слова Ленина: "Пусть Центральный Комитет решит, что делать с Каплан", если они и были произнесены, были фарисейскими, свидетельствует тот факт, что с А.Балабановой Ленин встречался позднее, чем с Мальковым. С комендантом Кремля Председатель Совнаркома беседовал 14 сентября, а с Балабановой имел встречу в Горках после 30 сентября, когда она приехала из Стокгольма151. Конечно, к

401

этому времени оправившийся Ленин, который уже 16 сентября участвует в заседании ЦК партии, а 17 сентября председательствует на вечернем заседании Совнаркома152, все знал.

Мы так подробно остановились на этом эпизоде не случайно. Ленин с его огромным рационалистическим умом, видимо, почувствовал, что он допустил промашку, не вмешавшись в решение судьбы женщины-фанатички (тем более что мог и знать истинное имя покушавшегося). Он занял позицию незнания и отрешенности: "Центральный Комитет решит, что делать с Каплан", прекрасно понимая, что несчастная террористка уже .ликвидирована". Спаси он ей жизнь, сколько бы ходило сусальных легенд!

Этот фрагмент политического портрета Ленина важен для понимания глубокого ленинского прагматизма, переходящего в циничную аморальность. Хотя Ленин был не одинок. Большинство государственных деятелей в истории руководствуются сначала политическими соображениями, а затем уже нравственными категориями. Союз политики и морали в лице государственных мужей - явление очень редкое, если не уникальное. Ленин не был исключением. Как тут не вспомнить его речь на III съезде РКСМ: "Мы в вечную нравственность не верим и обман всяких сказок о нравственности разоблачаем"153. А ведь если вдуматься, то именно мораль является вечным атрибутом человека, благодаря этому он стремился идти вперед и выше по бесконечным ступеням общественного прогресса! Аналитик ленинской личности Дора Штурман пишет, что социальная этика Ленина "укладывается в роковую формулу Гитлера: "Я освобождаю вас от химеры совести"154. Читатель может сам судить о справедливости этого вывода; я же лишь скажу, что этика Ленина была цинично-прагматичной.

Революция и ее неизбежный спутник - гражданская война - открыли шлюзы для безбрежного насилия. В этом сатанинстве гибли все: капиталисты и комиссары, белые офицеры и председатели комбедов, буржуазные лидеры и новые большевистские чиновники. Естественно, те, кто оказался отстраненным, выброшенным, ущемленным, видели виновником российской трагедии прежде всего Ленина. Особенно отличались в этом эсеры. Террор как метод решения политических проблем им всегда был близок.

402

В 1922 году в Берлине вышла книжка Г.Семенова - эсеровского боевика-террориста. Его откровения весьма красноречивы. Но... если бы это были откровения! Похоже, что еще в ходе процесса над эсерами в 1922 году Г.И.Семенов сломался и согласился в обмен на жизнь (тюрьму) написать разоблачительную книжку о преступлениях эсеров. Это версия, но версия, опирающаяся на содержание опуса. Сочинение Семенова больше походит на обвинительное заключение председателя революционного суда Г.Л.Пятакова.

Он пишет, что группа боевиков снимала две конспиративные квартиры в Москве и две дачи под городом (по Казанской и Николаевской железным дорогам).

За Лениным и Троцким следили он (Семенов), Усов, Коноплева, Иванова и Королев. - Мы установили, что Ленин и Троцкий живут в Кремле. Троцкий, пишет Семенов, - ежедневно выезжал в военный комиссариат, а Ленин покидал Кремль очень редко; иногда на митинги. Мы решили, что легче всего убить этих людей при выходе из автомобиля.

Наш патрон член ЦК партии эсеров Абрам Рафаилович Гоц полагал, что момент для террористических действий созрел. Считал, что Ленина следует "ликвидировать" немедленно.

Под моим руководством была группа в составе: Каплан, Пепеляев (бывшие политкаторжане), Груздиевский и Маруся. Однако для акции по убийству Ленина была создана другая группа: Каплан, Коноплева, Федоров, Усов. Но на одном из митингов в решающий момент Усов дрогнул и не решился. Его вывели из группы. На завод Михельсона послали Каплан и рабочего Новикова. Каплан вышла вместе с Лениным и сопровождавшими его рабочими... После выстрелов Каплан бросилась бежать, но через несколько минут она остановилась, обернувшись лицом к бегущим, и ждала, пока ее арестуют". Семенов писал, что стреляла Каплан, но не объяснил, почему она фактически сама отдалась в руки. Ведь бежали все, но не за нею...

"После покушения мы узнали, что ЦК нашей партии заявил, что эсеры не принимали участия. Мы же считали, - писал Семенов, - это трусостью. После неудачи устроить покушение (крушение - Д.В.) поезда Троцкого мы не доби