Джим Хокинс и проклятие Острова Сокровищ - Брайан Фрэнсис - Страница 56

Но, зная, что горбун убьет меня, как только узнает, мне необходимо было остерегаться того дня, когда он снова получит свободу передвижения. Что мне для этого нужно делать? Я понимал — судя по тому, как лечили меня мои спасители, — что их особенно тревожат мои глаза. Может быть, было бы разумно, чтобы мне забинтовали большую часть лица: такая просьба не могла бы показаться необычной для человека в моем состоянии.

Мои страхи несколько ослабли, мысли мчались, сменяя одна другую. Если можно было бы сказать, что я чувствовал удовлетворение от чего-то, так это — от того, что мои восприятия и сообразительность так быстро восстанавливаются.

По тем беседам, которые вели рядом со мной, я догадался, что они предполагают войти в гавань через пять—семь дней. Мозг мой непрестанно бился вокруг чего-то, выпавшего из памяти: название — название порта, куда шел черный бриг. Откуда оно было мне известно? Но ключа, чтобы открыть этот замок, у меня не было, и, устав, я бросил попытки вспомнить, откуда оно мне знакомо. Вместо этого я стал потихоньку разминать свои члены, то шевеля плечом, то сгибая руку, то ногу, поворачиваясь то туда, то сюда и понуждая свои бедные глаза поскорее исцелиться.

Чтобы подстегнуть и ум, и дух, я стал думать о своих товарищах, обо всех тех, кто попал в заключение в той пещере, о тех несчастных, кто был подвешен выгорать под знойными лучами солнца на склоне утеса, и о тех, кто тревожился, ожидая в беспомощности и неведении, на борту «Испаньолы».

Мой милый дядюшка Амброуз! Как к нему теперь относятся на борту корабля? Какие советы дает он капитану? А на острове — сколько добропорядочных людей пали жертвой злодейств Джозефа Тейта? Справедливо ли, что юный Луи, столь милый моему сердцу, должен лицом к лицу встретиться с таким зверем в образе отца? А Грейс Ричардсон, которую — теперь я это твердо знал — я люблю всей душой так, словно сам Господь Бог предназначил ее для меня, — не будет ли это немыслимо зверской жестокостью, если ей придется встретиться с таким человеком, каким теперь стал Тейт, чьи зловещие руки обагрены кровью стольких людей?

Как это со мной обычно бывает, такие размышления сменились мыслями о насущных заботах. Я резко напомнил себе, что это пойдет всем на пользу, если я придумаю, как мне преодолеть все навалившиеся на нас теперь беды. Задачи были огромны: на острове спасти столько людей, сколько я мог надеяться спасти, — Тома Тейлора, кого возможно из матросов, доктора Джеффериза (пусть даже он мой соперник); отвезти Бена Ганна (если только он еще жив — и как же я содрогнулся при этой мысли!) обратно к его мирным зеленым проулкам и живым изгородям; отдать Джозефа Тейта в руки правосудия, как бы ни умоляла Грейс Ричардсон; возместить весь вред и все беспокойства, что я принес в жизнь и высокопрофессиональную работу капитана Рида; и помочь доставить нас всех домой в здравии и благополучии.

Каждая из этих задач стала бы испытанием и для самого Геракла. Я говорю это вовсе не из чувства собственного величия, а скорее, чтобы показать, что считал их осуществление своим долгом.

Следующая моя мысль была вполне естественной. Чтобы выполнить хотя бы одну (не говоря уже обо всех) из этих задач, я должен позаботиться о том, чтобы вылечиться от всех моих ран и повреждений. И должен также использовать всю свою хитрость и расчетливость, чтобы избежать новых опасностей, пока не смогу приступить к исполнению своих планов.

Именно в этот момент в моем мозгу родилась самая умная за всю мою недолгую жизнь идея. Я вспомнил, почему мне знакомо имя этого порта и прелестного, вдающегося глубоко в берег залива, куда направлялось судно. И тут я почувствовал, как кожа у меня на лице морщится от первой улыбки, на которую я отважился со времени моего спасения. И я от всей души поблагодарил «Адмирала Бенбоу» за тяжелую дверь, скрывавшую меня во время осады.

Проходили дни; я уже был способен считать минуты и даже часы и все более осознавал, как грубы матросы судовой команды. Они, конечно, были дисциплинированны и опытны, но явно набраны из самой низкой матросской среды. Они не имели в виду и не делали ничего дурного по отношению ко мне, и в их обществе я мог свободно осуществлять тот план, идея которого заставила меня улыбнуться.

Я начал с того, что в одно прекрасное утро, когда мой «врач» вливал мне в губы теплый бульон, издал несколько нечленораздельных звуков.

— Можешь уже говорить? — спросил он меня.

Я покачал головой.

— Но ты понимаешь, что я говорю?

Я кивнул.

— Ты англичанин? — человек умный, он стал задавать мне вопросы, на которые можно ответить без слов.

Я снова кивнул.

— А видеть можешь?

Я скорчил гримасу, долженствующую показать, что я тщетно пытаюсь разлепить веки.

— Неважно, неважно! Мы тебе еду даем, она тебе подходящая?

Я кивнул и сделал подтверждающий жест рукой, затем добавил то, что успел тщательно продумать: еще один жест, указывавший, что я желаю что-то написать.

— Жди тут, — сказал мой приятель, на что я чуть снова не улыбнулся: ведь сбежать я был не в состоянии, да и куда мне было бежать?

Я знал, что теперь должно случиться, и радовался, что оказался прав. В кубрик снова явился тонкоголосый секретарь.

— Мне сообщили, что ты начинаешь чувствовать себя лучше? — осведомился он.

Я кивнул.

— И что ты желаешь что-то написать?

Я снова кивнул.

Меня усадили. При этом я позволил себе показать им, что этот опыт дается мне гораздо больнее, чем на самом деле, впрочем, надо признаться, это было не так уж трудно изобразить — казалось, что огненные ножи впиваются мне в тело. В левую руку мне вложили судовой журнал, а в правую — гусиное перо или какой-то другой пишущий предмет.

Рука у меня дрожала: я понимал, что это из-за страха перед тем, на что я отважился; но они-то, видимо, думали, что это из-за моих ран. Я нацарапал: «М-И-Л-Л-3. Б-Р-И-С-Т-О-Л-Ь».

Секретарь, очевидно, прочитав мои каракули, спросил:

— С какого корабля, мистер Миллз?

Я успел нацарапать: «И-С-П-А-Н-Ь…», когда он меня остановил:

— С «Испаньолы»?

Я кивнул. И прямо-таки услышал, как он задумался.