Наваждение - Вольски Пола - Страница 247

Полтора месяца просидела Элистэ прикованная к постели раненого Кинца, поэтому о событиях, происходивших в Шеррине после смерти Уисса Валёра, узнавала из вторых рук. У нее не вызвало особого интереса то, что Конституционный Конгресс, изрядно поредевший из-за чисток, казней, арестов и бегства многочисленных депутатов, был преобразован во Временную Конституционную Ассамблею, а Шорви Нирьен избран ее Председателем. Куда более Элистэ затронуло полное и безоговорочное крушение экспроприационизма. Террор прекратился чуть ли не в одночасье. Народный Трибунал закрыли. Народный Авангард расформировали. Государственных преступников выпустили на свободу, их камеры в «Гробнице» заняли бывшие заправилы из Комитета Народного Благоденствия. То немногое, что осталось от тела Уисса Валёра, положили вместо гроба в ободранное свинцовое чрево Кокотты и похоронили в безымянной могиле. Сестер-Чувствительниц Кокотты – Заза, Нану и Буметту, невзирая на то, что они были творениями редчайшими и бесценными, растерзали буйные толпы: детали механизмов растащили бесчисленные метельщики, фонарщики и досужие охотники за сувенирами. Гнид Нану выслеживали и уничтожали с таким рвением, что в городе, как полагали, не осталось ни единой золотистой твари.

Быть Возвышенным – или бывшим Возвышенным, как их продолжали именовать по закону, уже не вменялось в вину, ибо проведенная на скорую руку правовая реформа, при всей своей мягкости, не предусматривала признания или восстановления наследственных титулов. Былые хозяева Вонара могли беспрепятственно ходить по улицам, не опасаясь ареста либо нападения; они получили право свободного передвижения, право собственности, право заключения сделок и право голоса. Но их древние привилегии навсегда отошли в прошлое, а громадные земельные владения оказались сильно урезаны и переданы в собственность бывших серфов и арендаторов.

Дядюшка Кинц шел на поправку медленно. Однако мучившие его головные боли и приступы головокружения с каждым днем становились слабее. Новые очки – их достали взамен утерянных – заметно подняли его настроение. И наконец наступил ясный весенний день, когда к нему вернулась его чародейная сила. Старый кавалер заполнил комнату яркими птичками-бабочками, которые так нравились племяннице. Под восторженные возгласы Элистэ поющие создания исполняли воздушный танец, слетались, образуя подвижные переливчатые узоры удивительнейших расцветок и форм. В конце представления птички-бабочки исчезли, растворившись каждая в своей музыкальной ноте, которая краткий миг висела в воздухе, прежде чем сойти на нет. После этого дня дядюшка Кинц быстро встал на ноги.

Элистэ радовалась за него всем сердцем, однако выздоровление дядюшки будило в ее душе противоречивые чувства: она предвидела, к чему это приведет в недалеком будущем. Как она и опасалась, через несколько дней он заговорил о возвращении в Фабек. Элистэ только вздыхала – ей страшно не хотелось расставаться с Кинцем. Без него жизнь представлялась ей чудовищно одинокой – кроме него, в Шеррине не было ни одной родной души, с кем она могла бы поделиться своими думами, посидеть за трапезой, поговорить, посмеяться, одним словом, хорошо провести время. Не с Дрефом же, и, уж конечно, не в эти дни… Впрочем, негоже ей было думать лишь о себе. Дядюшка Кинц выполнил поставленную перед ним задачу в столице и теперь хотел отдохнуть. Он рвался к пологим фабекским холмам и хмурому небу, к своему тихому домику в горах над Дерривалем, к любимому и столь необходимому ему одиночеству. При всей доброте и врожденном жизнелюбии, постоянное общество других людей явно тяготило его. Он хотел вернуться домой. Что могло быть понятней!

Элистэ едва удержалась от просьбы поехать с ним вместе. Однако совесть не позволила. Кинц окажется в крайне затруднительном положении. Любовь, долг и жалость вынудят его согласиться, но как же ему будет не по себе, словно птице в клетке… Нет. Она заставила себя улыбнуться и поддержать дядюшкино решение. Это стоило ей немалых усилий, но они оправдали себя: Кинц ничего не заметил и остался в великолепном расположении духа. Радость его омрачало лишь опасение, что дерривальцы, чего доброго, захватили его домик. Однако Элистэ заверила, что если это и так, то уж он-то сможет управиться с ними.

И вот наступил день отъезда; слишком быстро, как показалось Элистэ. В темных рассветных сумерках, одетая в новое платье из синего полотна, она провожала дядюшку до почтовой станции в Труньере, откуда отбывал Приморский дилижанс. С ними в фиакре ехал Дреф сын-Цино, что казалось чудом: последнее время Дреф стал просто неуловим, отдавая все силы и время работе во Временной Конституционной Ассамблее. Разумеется, чтобы Дреф сын-Цино получил пустовавшее тогда кресло депутата, потребовалось вмешательство Шорви Нирьена. В муниципалитет Грамманта было отправлено письмо, в котором Нирьен тепло рекомендовал коллегу, чье настоящее имя узнал всего несколько дней назад; пронирьенски настроенный муниципалитет немедленно сообщил об одобрении кандидатуры, и дело было сделано. Так бывший серф Дреф сын-Цино превратился в Достопочтенного сын-Цино, депутата Временной Конституционной Ассамблеи от Западного Фабека. Он, правда, мог лишиться депутатского кресла – на осень планировались новые выборы, – однако, учитывая его ум и решительность, Дреф скорее всего остался бы в Ассамблее, если бы захотел. Как бы там ни было, пока что все дни и вечера он проводил в Старой Ратуше и даже снял поблизости от нее маленькую квартирку, где большей частью и ночевал. Так ему удобнее, объяснял он, но Элистэ не обманывалась на этот счет. Дреф сознательно избегал ее общества, и в этом у нее не было ни малейшего сомнения. Тем не менее в то утро он поехал с ними. Как бы он ни относился к ней, Элистэ, но проводить мастера Кинца он все же нашел время.

Фиакр дернулся и остановился у почтовой станции. Ну вот, осталось расплатиться с кучером, пройти в унылое здание, купить билет и ждать на жесткой деревянной скамейке, попивая поданный буфетчиком шоколад и поддерживая бессвязный, несколько натянутый разговор. Не успела Элистэ опомниться, как дилижанс уже был готов к отправлению. Они вышли. Саквояж – единственный багаж Кинца – отправился на крышу кареты. Старый кавалер пожал руку Дрефу, обнял племянницу.