Наваждение - Вольски Пола - Страница 181

К ней возвращались жизненные силы, она стала проявлять все больший интерес к тому, что творится вокруг. Ее начало занимать происходящее в тупике Слепого Кармана, а молодая бурлящая жизнь пансиона и вовсе увлекла. Соседей, студентов и гризеток, Элистэ уже знала в лицо, хотя и не по именам. То была компанейская братия, постоянно сновавшая друг к другу перекусить, выпить и посплетничать. По вечерам они собирались то у одного, то у другого, пили и пели; а ночами на цыпочках шастали по лестницам в погоне за недозволенными усладами. Новая девушка вызывала у студентов законное любопытство, тем более что жила она у мастера Ренуа, которого – в его двадцать пять лет – студенты прозвали Папашей; все считали, что его прошлое таит в себе некую недоступную тайну. Однако Элистэ, опасаясь разоблачения, уклонялась и от расспросов, и от предложений завязать дружеские отношения; почти все время она проводила в квартирке Дрефа.

Но в этих двух комнатах было собрано столько всего, что ей не пришлось бы скучать, проведи она там хоть несколько месяцев: книги по мыслимым и немыслимым дисциплинам, музыкальные инструменты, рисовальные принадлежности, шахматы и всевозможные проекты в разной стадии завершения, ибо Дреф, как и в отрочестве, был неизменно поглощен разработкой какого-нибудь очередного необычного замысла. Да и сейчас невозможно предугадать, какая эксцентричная идея им завладеет. Это могло быть что угодно: от изобретения искусственного свечного воска до усовершенствования алфавита; от проекта образцовой народной больницы до создания летательной машины причудливой конструкции. Дреф охотно делился с Элистэ своими замыслами, и в его изложении даже самая скучная тема выглядела увлекательно. Девушка обнаружила, что его объяснения доставляют ей куда больше удовольствия, чем она могла ожидать. Когда предмет разговора по-настоящему его увлекал, Дреф расслаблялся и на какое-то время забывал о скованности.

Скованность. Это она ощутила чуть ли не с первого дня. Разумеется, ничего хотя бы отдаленно напоминающего смущение или неловкость. Как всегда, Дреф являл собой воплощенную невозмутимость. Держался он ни холодно, ни отстраненно, но как-то уж слишком учтиво. Раньше он любил ее поддразнить, задевая ее тщеславие, уколоть отроческую гордыню. Теперь, однако, он щадил ее чувства, был неизменно внимателен и заботлив. Серфу, не боявшемуся в свое время навлечь на себя гнев дочери сеньора, и в голову не пришло отнестись свысока к бездомной нищенке. Для этого он был слишком отзывчив. Он жалел ее. Она все потеряла – семью, друзей, состояние, высокое положение, даже красоту, которой так гордилась, и Дреф понимал, что пережить это нелегко.

И все же ей казалось, что за его деликатным, на грани предупредительности, обращением кроется нечто большее, чем простая жалость. Он так ловко уходил в разговоре от многих тем, столько вопросов оставлял без ответа! Разумеется, относительно своих занятий в прошлом и настоящем он предпочитал держать ее в неведении. Возможно, студенты в конце концов не ошибались на его счет. Он возвел какую-то стену недоверия между собой и Элистэ. Поначалу это ее только обижало; позже, ожив, она почувствовала себя уязвленной и решила так или иначе вызвать его на откровенность.

Да, Дреф скрытничал и жалел ее, но такого великолепного собеседника она встречала впервые; низкорожденный, наделенный острым и ясным умом, – явление настолько редкое, что Элистэ вновь задумалась, не течет ли в его жилах кровь Возвышенных. Как-то вечером она намекнула на это, и он, забыв об учтивости, высмеял ее, да так беспощадно, с издевкой, что она съежилась и залилась краской. Эпизод покоробил ее, однако навел на размышления. Возможно, Дреф кое в чем прав. События последних месяцев весьма успешно развеяли старые представления о присущем Возвышенным от рождения превосходстве. Тут уж спорить не приходилось. Чары Возвышенных исчезли без следа под грубым напором простонародья. Лишившись былого преимущества, утратив наследственные права на власть и привилегии, потомки многих поколений сеньоров превратились в обыкновенных смертных, вынужденных бороться за место под солнцем наряду с горожанами, крестьянами и даже бывшими серфами. Мысль малоутешительная, явно отдающая нирьенизмом. У Дрефа, разумеется, имелся полный комплект сочинений Шорви Нирьена – он всегда восхищался этим философом. В мире, который предрекали Дреф сын-Цино и Шорви Нирьен, Возвышенным – понятно, тем, кому повезет уцелеть в нынешней бойне, – предстояло трудиться, рассчитывая исключительно на собственные способности. Видимо, справедливо – в глубине души Элистэ с этим смирилась, – но ужасно, ужасно! В тот вечер они больше не беседовали.

Дреф, вероятно, пожалел о своей вспышке, потому что на другой день сделал ей подарок: большой отрез добротной легкой шерстяной ткани серо-голубого оттенка, который ей очень шел, несколько ярдов тонкого белого полотна, иголки, булавки и нитки – все необходимое, чтобы она могла сшить себе платье. Шить Элистэ умела, однако не имела ни малейшего представления о крое. Она догадалась распороть свое старое рваное платье, сделав из него выкройку, а затем несколько дней резала, подкалывала, примеряла и шила. Все оказалось легче, чем она ожидала, и работа доставляла ей удовольствие. Старое платье было простым, но прекрасно скроенным; позаимствовав силуэт, она соорудила себе на редкость изящный наряд с длинной широкой юбкой и белоснежным фишю.[4] Закончив работу, Элистэ надела новое платье и уселась у окна, с нетерпением ожидая Дрефа, который спустился в харчевню. Он появился через несколько минут и застыл в дверях, когда она поднялась ему навстречу. Справившись с удивлением, он улыбнулся своей белозубой улыбкой.

– Ну вот, вы совсем такая, как раньше!

– Нет, и кому об этом знать, как не мне? – возразила она не лукавя.

– Вы всегда были упрямым ребенком, – сказал Дреф, положил пакеты и, взяв ее за руку, подвел к висящему над умывальником зеркалу.

Элистэ отвернулась. Поверив, что безвозвратно утратила свою красоту, она не хотела смотреть на свое отражение.