Наваждение - Вольски Пола - Страница 144

Кенубли проявили удивительное терпение. Письменными принадлежностями они, увы, не располагают, но готовы предоставить гостям рулон нелощеной оберточной бумаги и корзинку абрикосовых крутонов. Элистэ же с Цераленн могут взять в свое распоряжение несколько книг, которые некий бестолковый стипендиат как-то оставил в залог за булочки с кремом, да так и не востребовал. Элистэ, до тех пор не проявлявшая склонности к чтению, прямо-таки вцепилась в книги. После долгих скучных дневных часов она бы еще с удовольствием посидела на кухне в теплой компании, но Кенублям нужно было ложиться спать, так как им предстояло вставать еще до рассвета. Хозяева, однако, разрешили Возвышенным дамам еще немного посидеть перед камином после их ухода, но не очень задерживаться. Поздно ночью свет на кухне вызовет досужее любопытство.

Хотя Элистэ понимала, что мастер Кенубль прав, ей все-таки не хотелось идти наверх. То, что еще предыдущей ночью было для нее желанным убежищем, ныне казалось застенком. Они проделали обратный путь – до верхнего этажа и дальше по лесенке, чердаком и через заднюю стенку шкафа, по другую сторону которой их ждала камера-призма и молчаливая скука. Так как они бодрствовали всего несколько часов, спать никому не хотелось. Более того, заниматься своими делами лучше всего было ночью, когда в «Приюте лебедушек» нет покупателей.

Они принялись убивать время кто как умел. Кэрт, скрестив ноги, уселась под свечой у столика и принялась штопать чулки. Цераленн взялась за вышивание – зрение у нее было не по годам острое. Аврелия же вернулась к недописанному посланию, и теперь ее перо легко скользило по страницам, заполняя их одну за другой. Лишь изредка она останавливалась, чтобы подобрать нужное слово, перо застывало над бумагой, и она, воздев взор горе, громко шептала:

– О Чары, неужто он не поймет, как это поэтично? Обязан понять!

– Поймет, поймет в свое время, – рассеянно успокаивала ее Элистэ. Устроившись на постели, она просматривала книги, хотя при слабом свете свечи с трудом различала даже названия: «Моллюски эстуария Дуэнны», «Две тысячи узоров гриджской кристаллической решетки», «Севооборот по методу Глека» и далее в том же духе. Ничего удивительного, что школяр не затребовал назад сии сочинения. Но среди книг, по счастью, оказалось одно из ранних сочинений Рес-Раса Зумо, которое в любом случае заслуживало внимания. Однако чтобы читать, нужен свет. А раз оба стула были заняты, Элистэ не оставалось ничего другого, как сесть на пол рядом с Кэрт. На пол! Немыслимо! И тем не менее, к ужасу своей горничной, Элистэ спокойно уселась рядом. Но, увы! Пасторальные фантазии Зумо ее ни капельки не тронули. Что еще два года назад, при первом чтении, показалось ей весьма забавным и изящным, теперь воспринималось как глупость чистейшей воды, в особенности пассажи о Золотом Саде. Неужели, подумалось ей, это признак того, что она становится старше, а потому циничней и жесткосердней? Нет, правда, старый мечтатель Зумо перестал ее увлекать, но, впрочем, не вечно же ей читать его писания? Скоро, вероятно, через два-три дня, самое позднее – через неделю, объявится кавалер во Мерей и выведет их на свободу.

Однако время шло, а все оставалось по-прежнему. Первые несколько дней Элистэ провела в непрерывном ожидании, прислушиваясь, не постучит ли в стенку шкафа мастер Кенубль с сообщением от кавалера, но напрасно. Она узнала, что Лишай охотно дал согласие, оговорив, что ему причитается двадцать пять процентов комиссионных – несколько больший процент, чем он обычно взимал, но ввиду особой щедрости вознаграждения вполне приемлемый для шерринского Нищего братства. Теперь нищие сновали по городу, проникали во все углы и дыры, вынюхивали и наблюдали. Никто не сомневался в конечном успехе, но ускорить поиски не было никакой возможности, а кавалер во Мерей, противу ожиданий, не желал объявляться. Прошла неделя, а о нем не было ни слуху ни духу. Миновала другая. Зима утвердилась в Шеррине в своих правах, но кавалер по-прежнему оставался невидимкой. Несколько дней кряду стояли крепкие морозы: грязь в сточных канавах превратилась в камень, в фонтанах и желобах замерзла вода. А потом лед сковал Вир на целых двое суток – такого никому из здравствующих шерринцев еще не доводилось видеть, хотя многие слышали старые истории про «скольжение по реке». На памяти у людей это, несомненно, была самая суровая зима в Вонаре, и горожане, сгорбившись от холода, сбивались в тесные кучки у печей и каминов. На улицы и площади снег ложился взбитым пуховиком – красивое зрелище, но через несколько часов пешеходы и экипажи затаптывали мягкий ковер, превращая его в плотный и опасно скользкий пласт, которому наверняка предстояло пролежать до весны. Прогулки стали неудобными и даже рискованными; горожане, которые могли позволить себе не высовывать носа на улицу, так и поступали. В столице воцарилась непривычная тишина, нищие, и те куда-то пропали. И где-то в промороженном насквозь Шеррине скрывался неуловимый кавалер во Мерей, затерявшийся, как хлебная корка на дне ледника.

Элистэ училась терпению – добродетели, которую ранее отнюдь не стремилась в себе воспитать. Дабы согреться, она натягивала на себя все что могла, в том числе шерстяные перчатки и шапочку. Она рисовала, писала, сочиняла, начала вести дневник, придумывала головоломки и настольные игры, изобрела причудливую колоду карт, вышивала гладью и тамбуром и прочитала все, что имелось, включая совершенно неудобоваримый «Севооборот по методу Глека». Много часов проводила она у оконца, наблюдая за тем, что творится на улице Клико. За это бесконечно занимательное зрелище ей, однако, приходилось расплачиваться: и дня не проходило, чтобы ее взору не представали повозки, направлявшиеся на площадь Равенства. Порой кортеж появлялся ближе к вечеру, порой в полдень, но его приближение всегда легко было предугадать: проезжая часть улицы мгновенно освобождалась, а тротуары заполнялись толпой. Ничто не мешало ей при появлении этих первых признаков тут же отойти от оконца, но какое-то извращенное непреодолимое любопытство удерживало ее на месте. Теперь кортежи были скромнее – не менее трех, но и не более пяти повозок зараз, в каждой около дюжины жертв, под охраной гвардейцев, в сопровождении обязательной когорты ревностных патриотов и досужих зевак. Число жертв росло, а возраст их явно снижался. Когда Элистэ впервые разглядела сверху, что рядом с матерями в повозках стоят детишки лет восьми-девяти, она схватилась за голову, испытав такой прилив ненависти и отвращения, что едва не потеряла сознание. Очнувшись, все еще дрожа и обливаясь потом, она увидела, что повозки уже проехали. Впредь Элистэ научилась держать себя в руках и смотреть на каждодневные процессии, не теряя самообладания. И тем не менее, как бы она себя ни убеждала, ей было не по силам совладать с приступами бессильной ярости при виде обреченных на гибель детей; в то же время она почему-то не могла отвести от них взгляд.