Человек без души - Борисенко Игорь Викторович - Страница 49

Как только придет полночь, убитые воины встанут и разойдутся каждый в свою сторону, чтобы начать мучительную игру. Скоро. Скоро они снова станут лезть на стены и кричать громко и страшно, будто их убивают в первый раз. Самое страшное же, поверь мне – это остаться в живых и сидеть день, а то и больше в ожидании всеобщего воскрешения. Это мучит сильнее всего. Пять последних раз я остаюсь «в живых» иногда совсем один, иногда с кем-то из своих солдат. И тогда перед моими глазами идут вереницы смертей. Сначала – жуткий хруст тонких хрящей, потом горячая кровь. После – меч, сносящий забрало и с хлюпаньем выбивающий глаз, крошащий в куски череп. Странное ощущение, когда голова слетает с плеч и ты еще успеваешь запомнить, как вращается вокруг тебя мир… Боль. Страх. Бессилие. Осознание вины. Невозможность раскаяния. Презрение к себе. Поверь мне, на свете нет ничего страшнее. – Тоскливо взглянув Дальвигу в лицо, Миланор вдруг протянул руку и ухватил Эт Кобоса за локоть. Тот застыл на месте, испуганно глядя в наполненные безумием глаза проклятого рыцаря.

– Но… почему, вы не покинете это место вместо того, чтобы драться? Не разбежитесь в разные стороны?

– О, неужели ты думаешь, что хитроумный Рану выполнял повеление хозяина шкатулки спустя рукава? – трагически возопил Миланор и воздел скрюченные пальцы к потолку. – Стоит лишь отойти от стен на определенное расстояние, тело покрывают мучительные нарывы. Боль настолько страшна, что невозможно устоять на ногах. Ищущий спасения человек падает в траву, и все, на что он способен, – извиваясь и крича так, что деревья содрогаются от ужаса, ползти обратно.

– Хорошо, пускай вы не можете уйти. Оставайтесь здесь и не сражайтесь!

– Нет! – вскричал рыцарь, рывком срываясь со стула, который при этом упал с гулким грохотом. – Мы должны драться, должны умирать, чем мучительнее, тем лучше! Страшный грех нужно искупить как следует.

Метнувшись к окну, Миланор выглянул во двор и захихикал, словно юродивый.

– А безутешный отец, увидав, куда завела нас всех его жадность, вскричал: «Так получите же вы все двадцать тысяч смертных мук моего сына! Мечтайте о смерти – и не получайте ее! Проклинайте себя и меня! Сходите с ума! Войте, рвите волосы, режьте тело! Ничего не поможет, кроме как долгий путь сквозь пытку, устроенную своими руками! Завидуйте мне и моему сыну!» Выпустив демона, он схватил кинжал и вонзил его себе в щель между латами, в бок. Хороший, тонкий стилет, который предназначен специально для убийства рыцарей. Где-то там, у моста, втоптан в землю его прах. Обезумевшие солдаты разорвали труп на части, но это ничем не помогло им и не повредило ему. Только мы без разбора, кто виноват, а кто нет, режем друг друга сто тридцать лет подряд. Ужаснись нашей участи, чужеземец! Ужаснись и ступай прочь, чтобы рассказать там, за кромкой леса о страшной судьбе негодяев! Я вижу тусклую луну в небе, но она набирает силу, и темная ночь крадется за ее спиной.

Глаза рыцаря стали невидящими. Бросившись от окна к выходу из коридора, он прорычал:

– Меч!!! Где мой меч?!

Дальвиг проследил за ним взглядом, заметив при этом подозрительное шевеление среди лежавших на полу трупов. Охнув, он скользнул в коридор, стараясь при этом не задеть ни одно из погруженных в полумрак тел. На лестнице ему казалось, что чьи-то слепые руки цепляются за штаны – но хватка пока была слабой, как у ребенка. Дальвиг вырвался на улицу, в синеватые сумерки. Кони бесновались, вставая на дыбы и в то же время боясь двинуться с места: Хак, зажав голову руками, бросил поводья и сел на корточки. На мгновение открыв глаза, он увидел Дальвига и приподнялся, крича радостно и в то же время испуганно.

– В седло!! – завопил Эт Кобос, со всех ног бросившись к Дикарю. – Прочь отсюда!

Каким-то чудом Хак смог побороть свой ужас и криво, боком заползти на спину пляшущего Красавчика. Получив хорошего тычка под ребра пятками, оба коня, в ужасе тряся гривами и тонко, почти по-человечески повизгивая, помчались к воротам.

Вокруг тяжело, с протяжными стонами и тяжелыми вздохами поднимались воскресающие покойники. Влажное чмоканье доносилось с трупов, на которых затягивались глубокие полостные раны. Срастающиеся кости трещали, как деревья в морозную ночь, клубки выпавших внутренностей распадались и, подобно змеям, вползали в животы. Отсеченные конечности в конвульсиях прыгали по земле – ни дать ни взять вытащенные на берег рыбы. В последнем прыжке каждая возвращалась на то место, с которого была отрублена. С нарочитой медлительностью и страдальческими гримасами на грязных лицах обреченные воины поднимались на ноги и плелись, не поднимая лиц, навстречу друг другу. Солдаты с цветками занимали место у стен и цитадели, солдаты с волком брели наружу, чтобы выстроиться в нестройную толпу под стенами, у моста и ворот. Бывшие и будущие враги словно не замечали друг друга, сталкивались плечами, и, не обращая на это внимания, понуро шли дальше.

Во рву они даже помогали выбраться наружу людям с чужим гербом на груди. Несколько глоток без всякого выражения, словно отдавая дань полузабытому ритуалу, выкрикивали проклятия графу Дармаланну. В воздухе свистели стрелы и камни, возвращавшиеся к выпустившим их орудиям.

Кони, успевшие миновать мост до того, как по нему плотной толпой в обоих направлениях потекли воины, теперь припустили к лесу. Их не надо было подгонять. Хак снова сжал голову руками и, тихо подвывая, упал на шею Красавчику. Дальвиг то и дело оглядывался, ожидая погони. Однако лишь некоторые из обретших плоть призраков обратили на них внимание.

– Безумцы! – хрипло прокаркал кто-то. – Зачем вам лишние страдания? Быстрее идите в бой, чтобы получить хоть немного покоя…

Крик заставил обернуться уже многих. Застыв, они смотрели на всадников, не в силах оторвать взгляда.

– Сейчас! – пронесся по толпе легкий, как ветер в кроне дерева, гомон, когда кони достигли опушки. И вдруг, стоило лишь всадникам благополучно исчезнуть под ветвями, отчаянные крики исторглись сразу из сотен глоток. Нечленораздельно вопя и бросая наземь оружие, все, кто стоял снаружи замка и видел удачное бегство, ринулись к лесу. Потрясенный Дальвиг остановил упрямившегося коня и завороженно смотрел, как под полной луной, по запущенному лугу бежит множество сумасшедших в старых, полусгнивших доспехах и одеждах. Даже издалека он видел сияние безумной надежды в глазах несчастных. Эт Кобос смотрел до тех пор, пока невидимая стена не остановила бежавших. Многие как подкошенные падали в траву и катились в ней кубарем; вопли радости сменяло леденящее душу рыдание. Неизвестно, что язвило их больше – боль или крах так внезапно вспыхнувшей надежды?

Самые сильные и упорные из воинов устояли на ногах дольше остальных и пробежали лишний десяток шагов. Только когда от тел их в разные стороны полетели клочья мяса и фонтаны крови, когда мясо стало слезать с костей, тогда они рухнули и словно разрезанные на куски черви поползли обратно. Дикий, оглушающий многоголосый вой заполнил огромный луг до отказа и окружил Дальвига, застывшего вместе с конем в нескольких шагах от пораженной проклятием толпы. Казалось, он окунулся в реку боли, озеро страха, болото тоски и море обреченности. Протяни руку – и сможешь зачерпнуть того, другого и третьего. Это было так ужасно и реально, что на несколько долгих мгновений тело Дальвига пронзили почти настоящие чувства, подхватившие его, скрутившие, выдавившие гроздь слез и едва не выкинувшие из седла. Он осязал язвы на теле и видел, как близок и далек тот предел, за которым равнодушно отвернулось от него недостижимое спасение. Его будто бы выскоблили изнутри и бросили, забыв умертвить. Это было не описать словами…

Множество тел копошилось у молодых деревьев, отмечавших границу леса и луга. В небесах над ними появилось яркое белое облако в виде мерзкой, нечеловеческой хари, изборожденной вертикальными складками. Два вытянутых от щек к макушке глаза подслеповато щурились, на лбу кривился дряблый рот.

– Негодники! – заревел тягучий грохочущий голос. – У вас был век, чтобы убедиться в надежности моих заклятий, но вы так и не уверовали! Повальное бегство? Неуважение ко мне, Великому и Ужасному Рану? Я не оставлю так этот дерзкий поступок. По собственной воле я награждаю вас еще десятью тысячами смертей!