Белогвардейщина - Шамбаров Валерий Евгеньевич - Страница 157

"Все учреждения Ставки и правительственные учреждения должны быть посажены на транспорт одновременно с последней грузящейся на транспорт частью Добровольческого корпуса и отнюдь не ранее".

Деникин так же резко осадил Кутепова, напомнив ему о правильных взаимоотношениях подчиненного и начальника, и ответил по всем пунктам — что на случай распада казачьего фронта транспорты подготавливаются, семьи и раненые уже вывозятся. Относительно прочих требований

"вся власть принадлежит главнокомандующему, который даст такие права командиру Добровольческого корпуса, которые сочтет нужным". "Правительственные учреждения и Ставка поедут тогда, когда я сочту это нужным. Ставку никто не имеет оснований упрекать в этом отношении. Добровольцы должны бы верить, что главнокомандующий уйдет последним, если не погибнет раньше".

Дисциплина была восстановлена. Кутепов впоследствии сожалел о своем шаге и объяснял его нервной атмосферой, сложившейся в корпусе. Но сам факт получения этой телеграммы от добровольцев стал для Деникина последней каплей, после чего он принял твердое решение оставить свой пост (об этом пишет он сам и подтверждает в своих записках Кутепов). Вывести армию из критического положения, а потом уйти…

Как уже говорилось, сначала он хотел остановить красных на рубеже Кубани. Для организации планомерной переправы, эвакуации Екатеринодара и северного берега требовалось выиграть время. Поэтому ген. Сидорин получил приказ задержать большевиков на р. Бейсуг. Он собрал свои корпуса в районе станицы Кореновской. Красные, осведомленные о сосредоточении неприятеля, тоже стягивали сюда значительные силы, в том числе части Конармии, действовавшей восточнее. Донцы, даже руководимые лично Сидориным, в бой не пошли. Неуверенно атаковали, но всякий раз поворачивали назад. А когда перешел в наступление противник, стали отходить. Добровольцы опять очутились в тяжелом положении. Откатившиеся казаки были в 20 км от Кубани, в то время как корпус Кутепова еще держался у Тимашевской в 70–90 км от переправ и по его тылам пошла гулять вражеская кавалерия. Прорываться пришлось с жестокими боями. В донесениях говорилось, например, о том, как арьергардный полк дроздовцев под командованием Туркула двигался сквозь сплошные конные массы врага, "неоднократно сворачивая полк в каре, с музыкой переходя в контратаки, отбивал противника, нанося ему большие потери".

К 16.03 части Донской и Кубанской армий сосредоточились на ближних подступах к Екатеринодару. Правительство и Ставка из него переехали а Новороссийск. Верховный Казачий Круг собрался на последнее заседание. Председатель кубанцев Тимошенко сообщил, что на совещании военных начальников было признано невозможным дальнейшее подчинение казачьих войск Деникину, тем более что Ставка исчезла и никакой связи с ней нет. Пользуясь тем, что терцы и часть донцов уже отсутствовали, кубанская фракция напоследок протащила постановление — считать соглашение с Деникиным недействительным, изъять войска Дона, Кубани и Терека из его подчинения, освободить атаманов и правительства ото всех обязательств в его отношении. И еще разок переругавшись, переходя на личности, Круг распался. Кубанская фракция отправилась к своей отступающей армии, донская — к своей. Убедившись, что никакого "совещания военных начальников" не было и все сообщение Тимошенко оказалось ложным, донцы аннулировали со своей стороны принятое постановление. Для Деникина же оно явилось юридическим освобождением от принятых на себя обязательств перед кубанцами.

В Екатеринодаре скопилось множество беженцев, ютившихся таборами под открытым небом, больных и раненых, полностью вывезти которых не представлялось возможным — да многие были просто нетранспортабельны. Правительство по согласованию с главнокомандующим решило повторить опыт 1918 г., когда добровольцы, отступая от Екатеринодара, освободили арестованных большевиков на условии, что они станут оберегать раненых от расправы. По иронии судьбы, лидером коммунистов, находившихся в тюрьме, оказался тот же самый А. Лиманский, который честно выполнил эту роль в 18-м. Министр юстиции Краснов провел с ним переговоры и достиг соглашения. 30 видных коммунистов освободили, взяв обещание посредничества в защите больных, раненых и беженцев. Кроме того, в ответ деникинцы запретили администрации тюрьмы какие-либо расправы и насилия над остальными заключенными.

Интересно, что после отъезда белого правительства лидеры Рады возобновили переговоры с выпущенными большевиками. Угрожая возвратить их в тюрьму, предложили гарантировать также безопасность остающихся в Екатеринодаре членов кубанского правительства, Рады и их близких. Большевики отказались. Ответили:

"Мы являемся в одинаковой мере политическими врагами Южнорусского правительства и вашими. Но первое, освобождая нас в интересах больных и раненых, не ставило нам никаких предложений ни о собственной безопасности, ни о безопасности своих семей. За это мы невольно уважаем их, а вы… делайте с нами что хотите, но от переговоров увольте…"

17.03 красные пошли на штурм Екатеринодара. Собственно, никакого штурма и не было. Хотя вокруг города подготовили позиции, да и войск хватало, начало артиллерийской перестрелки послужило для кубанцев лишь сигналом к отступлению. Покатились и донцы. Особенно неустойчивым стал 4-й Донской корпус. Некогда лучший, гроза Буденного и Думенко на Маныче, но затем потрепанный больше других, он теперь флангом соприкасался с кубанцами и заражался их настроениями. Когда же пошли слухи о восстании в тылу, в рабочем пригороде Дубинке, войска охватила паника. Шкуро доносил Деникину:

"Я лично видел позорное оставление Екатеринодара. Целые дивизии, перепившись разграбленным спиртом и водкой, бегут без боя от конной разведки противника. Части, прикрывающие Екатеринодар, также позорно бегут… Стыд и позор казачеству, несказанно больно и тяжело…"

Красные войска, 2-й конный корпус и три стрелковые дивизии, лишь потому целый день проторчали под городом, обстреливая окраины, что не могли поверить в сдачу "очага контрреволюции" за "просто так". Ждали какого-нибудь подвоха. Кроме того, они и не могли проникнуть в Екатеринодар, пришлось ждать, пока схлынет толпа войск и беженцев, запрудившая улицы и забившая пробками мосты через Кубань…

В тот же день, 17.03, Деникин отдал приказ об отводе всех войск за Кубань и Лабу и об уничтожении всех переправ. Особое внимание предписывалось уделить путям возможного отхода — на Тамань и Новороссийск. Но когда издавался приказ, Кубанская и Донская армии уже были на левом берегу, а переправы, о которых никто и не подумал, очутились в руках красных. На следующий день, вырвавшись из окружения, перешел за Кубань и Добровольческий корпус. Прибывший в Ставку ген. Сидорин к пункту о путях отхода отнесся с сомнением. Он докладывал о полном разложении донцов и о том, что вряд ли они захотят ехать в Крым. Склонялся к тому, чтобы отступать на юг, к горным перевалам и грузинской границе. Вернувшись в штаб своей армии, созвал "совещание донских командиров" и донской фракции Верховного Круга, которое решило отходить все-таки в направлениях, указанных Деникиным. Хотя этот отход предполагался только в перспективе, 4-й Донской корпус тотчас же бросил позиции и стал отступать. Красные по уцелевшим в Екатеринодаре мостам легко форсировали Кубань и разрезали фронт пополам…