Милосердные сестры - Палмер Майкл - Страница 60

Она медленно повернулась к нему. Ее глаза, не отрываясь, глядели ему в глаза, а руки коснулись его лица. Их губы слились в долгом, горячем и сладком поцелуе. Само собой вышло, что они опустились на песок и начали раздевать друг друга. Мир, раскинувшийся за пределами этого пляжа, отступил на второй план. Дэвид поцеловал ее в глаза, затем зарылся носом в ямочку на шее. Ее руки, ласкающие его тело, вызывали в ней новое, ни с чем не сравнимое чувство, заставляя трепетать и его.

С каждым поцелуем, с каждым прикосновением страх и одиночество, накопившиеся внутри них, пропадали. С каждым новым ощущением стиралось чувство безнадежности.

Лицо Кристины отливало золотом в лучах заходящего солнца, когда она легла на Дэвида сверху. Сначала руками, потом языком он начал ласкать ее твердые груди.

Она улыбалась, когда опустила руки, чтобы направить его восставшую плоть внутрь себя.

– Барбара, перестань ворчать и давай имена. Дальнейшее – моя забота.

– Но...

– Пожалуйста, имена, – резко повторила Маргарет Армстронг, теребя по привычке кусок ткани в руке и стараясь успокоиться.

Барбара Литтлджон колебалась. Пульсирующая боль, которая началась во время полета из Лос-Анджелеса, усилилась. Наконец она раскрыла плотную папку и одно за другим положила письма на стол кардиолога.

– Руфь Серафини, – сказала она. – Вышла как из совета директоров, так и из движения в целом. Говорит, что вы в праве поступать, как считаете нужным, но лично она отказывается от дальнейшего сотрудничества.

– Не прислала мне даже копии, – пробормотала Пегги, пробегая письмо и отбрасывая его в сторону.

– Сюзан Бергер, – продолжала Барбара. – В основном то же, что у Руфь, но заявляет, что, если не будут приняты самые решительные меры, она собирается ограничить все операции "Союза" в Северной Калифорнии. Отрицательное отношение к новым делам, а также рекомендации по поводу того, чтобы приостановить все пожертвования в фонд Клинтона.

Пегги положила письмо на кучу других, даже не читая его.

– Сюзан прислушивается к голосу разума, – раздельно проговорила она, взвешивая возможность использования пяти или шести магнитофонных записей, хранящихся в цокольном сейфе. Без всякой ссылки на "Союз ради жизни" на этих пленках записаны холодящие душу признания. – Она слишком амбициозная женщина, чтобы не прислушаться к голосу разума. – Пегги расправила кусок материи и рассеянно потерла его пальцами.

Барбара Литтлджон, макияж который не мог скрыть бледность натянутого лица, вручила третье письмо.

– Оно меня огорчило больше всего, – сказала она. – Это от Сары.

"Проклятье!" – выругалась про себя Маргарет Армстронг.

– Она говорит, что пересмотрит свое решение, если мы проведем тщательное расследование, связанное с участием "Союза" или его членов в смерти Джона Чепмена и сенатора Кормиера. Оба умерли в этой больнице. Пегги, мы ничего общего не имеем с...

– Конечно, нет, – подхватила Пегги. – Джон Чепмен был другом Сары. Естественно, она огорчена. Тело сенатора Кормиера было вскрыто, и по этому поводу уже прошла серьезная дискуссия. Я тоже приняла в ней участие. Он страдал от расширения венечной артерии, и во время операции у него не выдержало сердце. Вот и все. Тут и говорить не о чем.

– Я так рада, – облегченно произнесла Барбара. – Пегги, не знаю, что бы я делала без тебя. У меня такое чувство, словно все рушится... распадается на части.

– Ерунда. Ты прекрасно работаешь. Наш "Союз" не только прожил сорок лет – он разросся. Отдельная ситуация, вроде той, в которую попал этот Шелтон, может уколоть нас, но не поколеблет нашей солидарности. Оставь мне эти письма. К концу дня я буду контролировать обстановку.

– Спасибо, – сказала Барбара, беря Пегги за руку. – Спасибо, – повторила она и вышла из комнаты.

«Подушкой, дитя мое. Просто положи ее мне на лицо и крепко нажми. Все произойдет очень быстро». Они пытаются уничтожить меня, мама. Они пытаются уничтожить наш «Союз». Маргарет Армстронг закрыла глаза еще до того, как захлопнулась наружная дверь за Барбарой. Воспоминание о том далеком вечере... больничной палате... страдании на лице ее матери – внезапно они вновь стали реальными.

«Мама, я...»Пожалуйста, мама. Пожалуйста, не заставляй меня опять проделать это.

«Я люблю тебя. Если ты меня тоже любишь, ты не допустишь, чтобы я так страдала. Все говорят, что я безнадежна... не допускай новых страданий для твоей мамы...»

«Я люблю тебя, мама. Я люблю тебя»,– шептала Пегги Доннер заветные слова в то время, как Маргарет Армстронг наблюдала и слушала, беспрестанно теребя пальцами кусок материи.

«Я люблю тебя, мама...» произнесла Пегги, кладя подушку на узкое лицо и нажимая на нее с силой, на которую только была способна.

Маргарет видела, как движение под простыней ослабло, затем совсем прекратилось. Ее трясло, когда та девушка из прошлого отняла подушку и поцеловала мертвые губы своей матери. Она посмотрела на мать так, словно видела ее впервые.

И на этот раз испытание было выдержано.

Джон Докерти мерил шагами неубранную заднюю комнату аптеки Маркуса Квигга. Поодаль с ничего не выражающим лицом сидел Тед Улански, Вот уже битых два часа они допрашивали с пристрастием Квигга после того, как обнаружили в его записях множество неувязок, достаточных, по крайней мере, для того, чтобы лишить его лицензии. Предположение Докерти оказалось правильным, и не понадобилось сфабриковывать доказательства против фармацевта, нечистого на руку. Несколько часов, потраченных на проверку рецептов и обзванивание ряда докторов, дали им такой сильный козырь, который должен был поставить Квигга на колени и молить о пощаде, но маленький человек оказался на удивление крепким... или запуганным.

– Мистер Квигг, – раздраженно продолжал Докерти, – начнем все с самого начала. Детектив ткнул пальцем себе в ладонь, на которой лежала стопка фальшивых рецептов Квигга. Перед допросом они с Улански договорились, что Докерти играет роль грубого бездушного полицейского, а Улански ждет, пока не почувствует, что напряжение достигло пика, и тогда придет ему на помощь как странствующий рыцарь.

– Как скажете, – промямлил Квигг, пуская дым кольцами и старательно избегая смотреть в глаза Докерти. Со своего удобного места Тед Улански не мог не заметить, как впервые за все время допроса у Квигга задрожали руки. Осталось ждать недолго.

– Да сколько раз можно жевать одно и то же, – заорал Докерти. – Эти бумаги говорят мне, что ты по меньшей мере жулик. В худшем случае – грязный торговец наркотиками, который зарабатывает свой хлеб, толкая отраву детишкам. Так вот, либо ты говоришь нам, кто заплатил тебе за подставку Дэвида Шелтона, либо я позабочусь, чтобы твою лицензию порвали и запихнули тебе в глотку на первый твой завтрак в тюрьме. Уловил?

Квигг стиснул зубы и только сильнее задрожал.

Краем глаза Докерти заметил, как Улански кивнул. Время финала. Он сжал челюсти и сквозь зубы проговорил:

– Мне нужно имя, Квигг, и оно мне нужно сейчас. В противном случае тебя ждет камера. И поверь, такой аппетитный маленький кусочек придется по вкусу ребятам в Уолполе. Через неделю твой задний проход настолько увеличится от постоянного траханья, что ты станешь накладывать в штаны при каждом шаге, – громыхал голос лейтенанта. – Имя, Квигг... я хочу знать имя!

– Хватит! – как удар хлыста прозвучал голос Улански. Пепельно-серое лицо Квигга резко повернулось к нему. Специалист по борьбе с наркотиками вклинился между ними как рефери в профессиональном боксе. Он выставил перед собой руку, которую Докерти отбросил резким движением. В его голове мелькнула даже мысль, что ирландец не подыгрывает ему. – Джон, остынь. Твой необузданный темперамент и без того принес тебе массу неприятностей, так что возьми себя в руки. – Он повернулся, доброжелательно глядя на Квигга, и с удовлетворением заметил, что бледность исчезла с его лица.