Добровольная жертва - Метелева Наталья - Страница 38

– Вы – хранители.

– Никому не нужные! – глотнув из бутыли, Кирон скривился так, словно выпил змеиного яду. – Изгнанные из человеческого рода и не нашедшие никакого другого, кроме таких же несчастных сирот, осколков других рас. Наши дети рождаются непроявленными. Людьми. И редко кто из них попытается познать себя истинного. Да и нужно ли им это? Разве что из праздного любопытства у пифий в Храме Истины спросят. И всю жизнь потом будет тосковать…

Дядюшка давно вылез из личины сапожника, и говорил не своим обычным голосом не совсем обычные речи.

– Или бояться самого себя, – едва выдохнула я боль, перехватившую горло. – Неведение спасительно. Я видела многих непроявленных троллей или вампиров… Иногда лучше умереть, чем стать самим собой.

Кирон померк от смертной тоски в моем голосе и тут же схватился за бутыль с противоядием. Оживился.

– Не для тебя оно спасительно, девочка. Погубит тебя неведение. А ты нужна этому миру.

Не нужна я этому миру. Но лучше об этом не думать. Особенно, находясь в гнезде Лиги – с ее владыками, телепатами, пифиями, с непрошенными дунканами, лэппами, киронами и прочей нечистью, включая нищенку, чей огненный взгляд навсегда в меня врос и мерцал теперь со дна сердца…

Зачем Братчине еще один выродок, да еще проявленный тайком от Лиги? Я устала играть в чужие игры. Я не хочу, чтобы меня проявляли против моего желания. Закрыв глаза, чтобы не видеть удрученного эльфа, я захлопнула себя как крышку гроба, предварительно утрамбовав внутрь то рвущееся вовне чуждое существо, которое якобы было моей сущностью. Пусть себе почивает с миром. На крышке белыми буквами засияло знакомое слово: Радона. Ну, вот она, я. Получайте:

– А откуда ты знаешь нашу с Диком детскую считалку?

Гомо Магикус эт Бибикус Кирон обомлел:

– Детская … считалка?!

Он затрясся мелко-мелко, и я снова испугалась, что слабенький Кирон свалится в обморок, но дядюшка опять самозабвенно хихикал:

– Эта древняя формула, сокровенный Путь Тора – детская считалка пифии?! И ты знаешь ее … до конца?

Я помотала головой:

– Нет, на вопросе о том, что по ту сторону мысли, все мысли заканчивались. Абсолютное ничто.

Он улыбнулся и вдруг спохватился, что слишком засиделся, и вскочил. Я заметила, что он снова как бы померк и истончился за время разговора. Он торопливо глотнул из чашечки на посошок, вытащил из клочка сена заново расцветший колокольчик и, нюхнув цветочек на закуску, вразумил:

– Только не торопись наверстывать упущенное, девочка. Порвешь крылышки. Спрячь их пока до поры, до времени. До вечности… если мир вечен…

– А как это у тебя получается обратить время вспять? – обличающе показала я на ожившее сено.

– Что? – эльф-сапожник изумленно выпучил оленьи глазищи на цветочек, словно только что увидел, и, совсем как Пелли цыпленка, попытался спрятать улику за спину. Наверное, это у проявленных фамильное. – Ах, это? Нет, время вспять – это не наша специальность, мы же не пифии. Это все водичка, по странинным рецептам приготовленная.

Дядюшка горделиво продемонстрировал бутыль, глянул на просвет, опечалился:

– Эх, быстро иссякают родники живительные от серьезных разговоров!

Но я не отвлеклась, как ни старался хитрый эльф.

– А Пелли цыплят тоже водичкой святой воскрешает?

– Ах, негодник! – Кирон аж покраснел от негодования. – А я-то понять никак не мог, что за вор повадился пробы снимать с родников неприкосновенных? Ну, попадись мне этот шельмец!

Он порхнул к двери, как разгневанный ангел – даже его тень едва успела уцепиться и суматошно затрепыхалась полупрозрачными крылышками, догоняя хозяина. А я удовлетворенно хмыкнула: обещание не говорить Альергу я его не нарушила, зато у нас наконец-то появится свежерожденная, а не усохшая от тысячекратного воскрешения птица. Кстати, о крылатых. И почему люди не летают как мухи? Полетела бы сейчас в трапезную! А то можно и ноги протянуть, дожидаясь, когда о тебе вспомнят… Да я уже их протянула!

В дверь поскреблись. Ужин! Я нетерпеливо прокричала разрешение войти.

Просунулась и плотоядно осклабилась жуткая морда чудовища в подтеках желтовато-белесой слизи. Ниг! Не дамся!

Хищная пасть поймала огромными зубами кинутую жертвенным жестом подушку, плюнула ею же в меня, свалив наповал, насмешливо заржала и ретировалась, не забыв напоследок вытянуться желтогривой змеей и прихватить с пола клочок сена, уже похорошевшего ожившими колокольчиками. Наглый конек, под стать хозяину. С каких пор лошадям позволено бродить по человеческим лежбищам, игнорируя лошадиные стойла? Куда смотрит мастер?

В дверь что-то бухнуло. Ну, теперь точно ужин! Если там опять этот желтогривый оборотень, я сама его съем! Я охрипло простонала разрешение войти. Но никто не вошел. Я вознегодовала. Такой зверский голод давно меня не терзал. Последний раз эти адские муки я испытывала … да, перед обедом.

– Пелли! Входи! Или ты опять перемигиваешься с прохожими девушками, пока я тут худею?! Вот предскажу тебе невесту, тощую как…

Я осеклась. Дверь заскрипела и впустила … Дункана. С подносом. Пронзительно-синий взгляд был еще более надменным, на корню подрезающим всякие хихиканья.

– Ставьте сюда, – величественно показала я на скамью рядом с ложем.

Дункан водрузил на сиденье самого себя вместе с подносом, взял ложку, зачерпнул жидкую кашицу и поднес к моим губам.

– Что вы себе позволяете?!

– Кормлю заболевшую по моей вине.

– Оставьте это. Я сама. Рук вы мне, к счастью, не успели сломать. А куда вы дели Пелли? Может, тут сверху плавает жир ехидного мальчика, снятый с живого экземпляра?

Продолжая держать ложку у кончика моего носа, новоявленный кормилец терпеливо объяснил, что мальчик испугался услышать пророчество пусть даже не настоящей уже пифии и перепоручил торжественное внесение подноса ему, Дункану, который случайно оказался рядом. А почему случился случай? Да потому, что мастер Альерг просил его, Дункана, никого не пускать к пострадавшей. Не имел ли в виду мастер в первую очередь не пускать самого магистра? О, разумеется, была такая договоренность, но безукоснительное ее соблюдение означало бы мучительную голодную смерть благородной девы, так как бесстрашный Пелли решительно и поспешно удалился, и ему, Дункану, пришлось ввиду обстоятельств брать на себя ответственность за сие незначительное нарушение слова, ибо он отступил от буквы, но не духа договора …

– Вы способны говорить правду, магистр? Что вам от меня угодно? Вас не смущает, что Альерг сейчас вспомнит о договоре?

– Мастер, конечно, вспомнит, но не сейчас. Он … м-м-м … неожиданно оказался очень-очень занят.

– Выгоняет из девичьих спален нескромного Лэппа?

– Не только. Но и это тоже. Значит, Лэпп опередил меня с визитом?

– Он приходил поужинать, – напомнила я, скосив глаз на манящие ароматами блюда.

– О, да, – спохватился кормилец, – Ешьте. Приятного аппетита.

Медлить долее было выше моих сил: кроме невзрачной кашицы, на подносе дымилось румяное ребрышко упитанного барашка, обрамленное печеными яблоками. Повар отвалил мне также огромную порцию взбитых сливок и кисть винограда. Забрав поднос у нахального благодетеля, я о последнем попросту забыла. Дункан деликатно погрузился в чтение «Свода аномалий».

– Нашли что-нибудь интересное? Как обезвредить пифию, например? – полюбопытствовала я, когда поднос первозданно опустел, а мне изрядно полегчало и приятно потяжелело одновременно. Виноградную кисть из-за малой вместимости девичьего желудка пришлось оставить на закуску к будущему чтению.

– Да, – сказал Дункан, поднимаясь. Он смотрел на меня почти сурово.

– Вернемся к другому вопросу, – миролюбиво предложила я, слегка оробев под его пристальным волчьим взглядом. Мелькнула мысль, что откормленная жертва, наверное, волкам предпочтительней. – Что вам от меня нужно? Надеюсь, не пророчество?

– У вас находится моя вещь. Верните мне ее.