Добровольная жертва - Метелева Наталья - Страница 10

Но моя благословенная кляча шарахнулась от резкого движения старухи, и чуть не выкинувла почти безжизненные останки всадницы из седла. Мой полутруп сам собой, без участия развеянного по ветру сознания, взвизгнул, вцепился в гриву и удержался на волоске. Лошадь тут же обрела юношескую прыть, и нищенка осталась далеко позади, так не заполучив мою жизнь в качестве милостыни.

То ли скачка раздула тлеющую в моих останках искру разума, то ли вопли прохожих, но где-то уже на краю сознания забрезжило понимание, что нам с клячей по пути: может, Дик свернул к другой заставе, к западу. И первое, что я увидела – алую повязку и золотистые глаза каким-то чудом опередившей меня нищенки.

И так – у каждых врат, где я безнадежно пыталась найти следы исчезнувшего Дика. И снова я бежала от протянутой к сердцу морщинистой руки. Бежала, пока моя кляча, которую только слепой, держа ее за хвост, мог назвать лошадью, не застряла в шумной толпе: гильдия виноделов гуляла чью-то свадьбу. Со мной они предпочли не связываться, но клячу радушно напоили, и ее тут же сморило счастливым сном. Дальше пришлось ползти пешком.

Мне осталось пройти короткую улочку, втекавшую в безлюдную гладь огромной площади, на дальнем берегу которой радужной жар-птицей сидела древняя крепость Гарса, как драгоценный камень в перстне городской стены. Школа пифий. Убежище Лиги.

Я вздохнула: разве это крепость? Какое может быть доверие к выпускницам школы, если они обучаются в таком легкомысленном даже с виду месте? Все перья у этой жар-птицы были разные, и никакого порядка в их расположении не наблюдалось. Бесчисленные башенки теснились, толкаясь, как девки на ярмарке. Ни одной одинаковой, даже окна не повторялись. Пифии постарались: каждая старалась слизнуть из будущего или прошлого какую-нибудь архитектурную диковину. Вот потому-то город и предпочел возвести Храм Истины на своей земле, дабы сохранить в народе хоть какой-то пиетет к древнему пифическому искусству.

Под ногой хрустнуло, и я обнаружила, что стою на выцветших незабудках и соломенной трухе, только что бывшими шляпкой, положенной для сбора подаяния.

Бормоча проклятия, и радуясь, что это была все-таки не сама Тварь, в которую не дай бог вляпаться, я соскребла остатки соломы и незабудок с каблука и, не решившись сунуть безобразный комок в протянутую руку нищенки, положила рядом на мостовую, настороженно наблюдая за владелицей почившей шляпки.

Нищенка укоризненно заглянула мне в душу золотисто-теплыми печальными глазами. Не двинув пальцем, она захватила меня в мгновение ока. Я охнуть не успела, как оцепенела под ее взглядом, чуть ли не с радостью отдавая разум и тело в придачу. Тварь пожирала мою судьбу, мой мир, мое сердце. И дарила мне знание – жуткое, нечеловеческое, невозможное. Открывала страшный путь, становившийся моей судьбой. И то, что становилось моим – не имело права быть. Не могло! Это не я убивала возлюбленного, не я уничтожала отца. Не я проносилась над Вавилорским Колодцем как огненный смерч, и простирала угольные крылья над обезлюдевшей оплавленной землей. Не я!

Мерцающая старуха тянулась: «Прими, жрица! Это – твое!»

НЕТ!!!

Внезапно она отпустила меня и ушла, растворившись в первой же подворотне. А я долго стояла, глядя ей вслед. И не было сил унять дрожь: моя жизнь раздвоилась, как нити туго свитой веревки, распалась на две равновозможных судьбы, и каждая была мучительной. Вот и случилось то, чего я боялась всю жизнь, от рождения, от первого осознания себя.

Все-таки вляпалась. Не только в шляпку – в Судьбу. Но меня она не получит!

2.

До крепости я добралась уже без препятствий. Безлюдный вид внутреннего двора показался странным. Вчера, перед моим отъездом в храм Истины, он был более населен: суетились какие-то неопознанные люди, незнакомые лошади, деловито сновали собаки.

Теперь царила такая кладбищенская тишина, что я была непривычно счастлива лицезреть последнего великаньего потомка, могучего мастера Альерга, обычно встречавшего всех наших гостей в ипостаси Привратника. Не сразу и догадаешься, что это всего-навсего фантом.

Школяры и школярки частенько, но безрезультатно, покушались на жизнь фантома, – до того эта пронырливая ипостась раздражала их внезапным появлением в самых неожиданных местах в самое неподходящее время. Привратник то разгонял уединившиеся парочки, то незвано вмешивался в дружескую пробу новоизобретенного лабораторного зелья знахарей.

По школе ходила легенда, что однажды какой-то бедолага вместо Привратника покусился на самого мастера, и был случайно и бесследно развеян по ветру. Легенду придумал сам Альерг, но фантом Привратника от покушений не спас: фантазию и упорство школяров, изыскивающих средство против шпионажа, могло остановить только найденное решение, и сия задача ежегодно, торжественно и тайно передавалась неофитам.

Привратник оглядел мои запыленные ботинки, пристально глянул как-то вдаль, словно сквозь каменную толщу стен обозревал ту улочку, где меня поймала нищенка, и пробурчал непререкаемо:

– Радона, изволь немедленно явиться ко мне в кабинет и отчитаться об утренних деяниях.

Уже донесли!

– Не соблаговолите ли проводить меня, милейший? – вежливо поинтересовалась я. Привратник фыркнул и исчез, мгновенно растворившись в воздухе. Не соблаговолил.

Наставник восседал в объемном кресле, и лицо его было столь мрачным, словно он только что самого себя похоронил. Не глядя на меня, он буркнул:

– Рассказывай!

– Зачем? Разве мастеру чтения мыслей требуется мой рассказ?

– Сколько раз говорить тебе, Радона, что я не читаю твоих мыслей. Некоторых, – поправился он, устыдившись откровенной лжи. – Так что сейчас – требуется. Причем, подробнейший доклад.

– Ну… в отстойнике для пророков я неплохо выспалась. Кстати, за что я там плесневела всю ночь?

Опекун вскинул глаза:

– Радона, ты же, как всегда, не остановилась на констатации факта. Тебе мало было открыть собравшимся в храме, что среди них – вампирка, которая вот-вот проявится. Мало было панику посеять. Ты еще и судьбу вампирки начала разматывать как клубок, не разбирая, где чья кровь и кто ее прольет. Ты подумала, что девушку могут растерзать прямо в храме, не дожидаясь проявления?

Я покраснела. А когда мне было думать в трансе?

– Вот именно, – согласился телепат. – Вампирку мы увезли из Гарса. Панику погасили. Но меня интересует другое. Что ты делала у ворот города, да еще и у всех семи поочередно?

– Да ничего особенного. Показалось, что Дик изволил утром почтить присутствием наш город, но был задержан на заставе из-за какого-то недоразумения. Вот я и поискала его. Безрезультатно.

В качестве иллюстрации я послала ему несколько облегченных от лишних деталей образов с Диком, стражниками и клочком пустынного тракта с щеточкой придорожного репейника.

– А, дружок твоего недолгого детства? На этот попался, не улизнет: здесь, в Гарсе, нами даже мухи все сосчитаны.

Он помолчал, сдвинув густые брови. Совсем не Дик тревожил мастера. Это было понятно даже не телепату. И он задал совсем неожиданный вопрос:

– Что тебе известно о нигах?

Я вздрогнула: неужели пронюхал о нищенке? Никогда не знаешь, что удалось спрятать от вездесущей Лиги, а что – нет.

– То же, что и всем: почти ничего, – я судорожно вспоминала скупые летописи и буйные народные фантазии о мифических нигах – демонах, способных пожрать все и сотворить из этого всего то, что им заблагорассудится. По преданию, они способны прикинуться любой вещью. Вот сидишь ты на табуретке, а это – ниг с ненасытной утробой, требующей постоянного круговорота форм. И, улучив момент, табурет раззявит пасть, проглотит седока с потрохами и отрыгнет в виде пивной кружки, издевательски пустой.

Насытившись, ниги засыпают, например, свернувшись семечком. Спят себе, прорастают, сонно отращивают стволы и кроны, становятся деревьями и лесами, в дремоте засыхают; не просыпаясь, падают в землю и даже сгнивают, не дрогнув. Потом очнутся, уже став почвой на каком-нибудь кладбище, и сожрут подаренного мертвеца вместе с гробом, похоронной процессией и лопатами.