Иного выбора нет - Блейк Джордж - Страница 82

Так или иначе, но объяснение Блейком обстоятельств его перехода к нам внушает доверие. Во всяком случае, никто на Западе, насколько я могу судить, не предложил более убедительной версии.

Оставляя в стороне вопросы, относящиеся к ведомству госбезопасности, ограничусь лишь некоторыми дополнениями к жизни Блейка в СССР и его работе в ИМЭМО, где мы познакомились и подружились.

Надо сказать, что «товарищи» поступили очень гуманно, разомкнув круг фактической изоляции Блейка в СССР после его побега из лондонской тюрьмы и приезда в Москву. Наверное, в его тогдашнем положении главным для успешного вживания в новую почву (а может быть, и самого выживания?) было чисто человеческое, а не только узкопрофессиональное общение. Это желанное человеческое общение Джордж обрел в ИМЭМО, оказавшись в обществе дружелюбно встретивших его научных работников. Там, кстати, работал и Дональд Маклейн, ставший старшим другом и наставником Джорджа в новой, советской жизни. Блейку по-настоящему повезло, что он оказался именно в ИМЭМО — одном из немногих в то застойное время островков относительного свободомыслия. Еще в 60-х годах там удалось собрать наших лучших политологов и экономистов-международников. Институт переживал пору расцвета, не ведая, что в 1982 году подвергнется идеологическому погрому, нанесшему ему тяжелый урон. Но тогда, в 1974 году, когда Блейк появился в институте, до всех этих потрясений было еще далеко.

Помню первоначальное смущение бывалого разведчика в связи с предстоявшей ему новой, неведомой для него работой, его тщетные попытки казаться незаметным в нашей среде. Увы, его старания не увенчались успехом, и дело было не только в сильном акценте, с которым новоиспеченный научный работник Георгий Иванович Бехтер (именно под этим именем он появился в ИМЭМО) говорил по-русски. В еще большей степени его подводили голландско-британская школа воспитания, присущие Блейку такт, вежливость, предупредительность, неизменная доброжелательность ко всем без исключения, наконец, мягкость в самых ожесточенных спорах, постоянно возникавших в нашей, считающейся вполне интеллигентной, среде, где тем не менее не всегда выбирали выражения. Блейка особенно отличало напрочь забытое у нас за последние десятилетия рыцарское отношение к женщине, что, разумеется, снискало Джорджу единодушную симпатию (если не сказать больше) многочисленных сотрудниц ИМЭМО. Каждый раз накануне Дня Победы, а также 11 ноября (его день рождения) Блейк покидает институт с охапками цветов, подаренных друзьями и коллегами.

Одним словом, он сразу же вписался в наш коллектив. Вписался до такой степени, что какой-то профсоюзный умник доверил Блейку «святая святых» — распределение продовольственных заказов. Поистине что-то сюрреалистическое было в том, как еженедельно озабоченный super spy по нескольку раз пересчитывал плохо ощипанных «синих птиц» и прочие «деликатесы», достававшиеся нашей научной братии от щедрот советской торговли. Как правило, что-то у него не сходилось, и тогда Блейк втайне от всех доплачивал из своего кармана в профсоюзную кассу недостачу, проистекавшую из-за царившей в этом деле общей неразберихи. Сам крайне редко бравший заказы, Джордж мужественно нес свою нелегкую вахту до того поистине счастливого для него дня, когда новый профорг, осознав с нашей помощью всю нелепость подобной ситуации, освободил Блейка от этой повинности. Впрочем, Георгий Иванович никогда не роптал. Думаю даже, что он совершенно искренне хотел разделить нашу жизнь во всех ее проявлениях. Так или иначе, но приход в ИМЭМО безусловно был благом для Блейка, обретшего новых друзей в новой для него среде.

Трудности поначалу были с профессиональной адаптацией вчерашнего разведчика, с его становлением как политолога. После некоторых колебаний Джордж остановил свой выбор на изучении проблем Ближнего и Среднего Востока. В короткий срок он стал одним из ведущих экспертов ИМЭМО по ближневосточным делам. Проблема была лишь с публикацией его статей и других материалов. Редакторы застойных лет всякий раз вставали в тупик от его непривычной манеры изложения. Русским языком Блейк худо-бедно овладел, но вот птичий язык советской печати оказался ему не по силам. Редакторы безжалостно вымарывали из статей Блейка все указания на соответствующие места из Священного Писания или Корана, которые он считал важными для понимания происходящего на Ближнем Востоке.

Долгое время не придавали должного значения призывам Блейка учитывать в исследованиях важный фактор конфессиональных различий и оттенков внутри арабо-мусульманского мира. Блейк не склонен был, в отличие от некоторых наших ближневосточников, идентифицировать политику США и Израиля в этом регионе. С первого дня советского военного вмешательства в Афганистане он не одобрял эту безумную акцию, хорошо представляя себе все ее пагубные международно-политические последствия. Разумеется, в открытой печати он не мог в те годы излагать свою точку зрения, но в закрытых материалах, адресованных в «инстанции», Блейк, как и некоторые другие наиболее смелые политологи ИМЭМО, в той или иной форме высказывал свои соображения.

К сожалению, в силу разных обстоятельств Блейк не реализовал в полной мере свои возможности и не создал капитальное исследование по проблемам Ближнего Востока, хотя он, безусловно, является одним из наиболее авторитетных специалистов в этой области. Зато он нашел себя в новом, очень интересном издании, делающем честь ИМЭМО, — я имею в виду ежегодник «Разоружение и безопасность», постоянным автором и англоязычным редактором которого является Джордж Блейк.

Говоря о нелегкой судьбе Блейка, я всячески старался избегать слова «везение», считая его по меньшей мере бестактным в данном случае. И все же, думаю, без этого слова не обойтись, это означало бы сказать не всю правду. В многотрудной жизни Блейка везение играло не последнюю роль. Ему повезло, что он избежал встречи с гестапо в 1940—1942 годах как участник голландского Сопротивления; повезло, что в 1953 году выжил в северокорейском лагере, а в 1966-м благополучно бежал из тюрьмы Уормвуд-Скрабс; повезло, что нашел убежище в СССР не в 30—40-х, а в 60-х годах; повезло, наконец, что нашел в себе силы вписаться в нашу нелегкую жизнь (это редко кому удавалось из иностранцев-коллег Блейка), стать полноправным гражданином нашей многострадальной Родины. Впрочем, во всех этих везениях очевиден огромный личный вклад самого Блейка — человека удивительной стойкости и жизнелюбия, что не мешает ему философски-иронично оценивать прожитую жизнь.

Позволю себе оставить за скобками жизненные потери Джорджа — они столь же очевидны, сколь и невозвратимы. О них, как и о многом другом, советский читатель узнал из захватывающе интересной, честной и немного грустной исповеди старого разведчика.

Петр ЧЕРКАСОВ,

доктор исторических наук