Ада Даллас - Уильямс Верт - Страница 69

На следующий день, захватив с собой двух полицейских, я отправился к нему домой, предъявив его секретарше поддельное письмо, в котором он предлагал ей в случае его внезапной смерти сообщить подателю письма цифровую комбинацию замка сейфа и разрешить взять любые бумаги. Письмо не вызвало у секретарши ни малейших подозрений. Открыв сейф, я нашел именно то, что хотел найти: в аккуратной папке с инициалами "Б. Д." лежало шесть копий лживых показаний. Я любезно поблагодарил секретаршу, взял бумаги домой и сжег.

На следующий день по моему вызову явился Луис Лемор.

– Садитесь, – предложил я. – Закуривайте. Надеюсь, с вами ничего не стряслось на пути из Нового Орлеана?

– Ничего, благодарю вас. – У него было смуглое лицо с гладкой кожей и карие, беспокойно бегающие глаза.

– Так вот, – продолжал я, стремясь вынудить его на полную откровенность, потому что только тогда все карты оказались бы у меня в руках. – Так вот, Сильвестр умер.

– Да. – Лемор то смотрел на меня, то пялил глаза на стены.

– Я нашел у него в столе папку с кое-какой информацией... Однако я не считаю настолько уж необходимым оставлять это дело в производстве. – Я сделал паузу, позволяя ему подумать над моими словами. – Мне казалось, что это, возможно, вас заинтересует.

Я имел в виду дело по обвинению Лемора в убийстве и не сводил с него глаз, желая убедиться, понял ли он меня; и он понял.

На какое-то время его глаза перестали бегать, и он взглянул на меня.

– Возможно, – согласился он.

– Вот оно. – Я вынул дело из стола. – Как я уже сказал, у меня нет особых оснований оставлять его в производстве. Если, конечно, у вас нет документов вроде всяких там показаний, которые могут вынудить меня ускорить расследование.

Я смотрел на него, он – на меня, и мы прекрасно понимали друг друга.

– Что вы, сэр! Никаких документов у меня нет. И я не собираюсь сочинять ничего нового.

– Вот и хорошо. В таком случае я сейчас же вынесу постановление о прекращении следствия и возьму дело домой, на тот случай, если кому-нибудь по ошибке придет в голову опять направить его в производство.

Лемор понял и это.

– Все в порядке, – сообщил я Аде в тот же вечер. – Инцидент с Лемором исчерпан. Теперь мы с тобой на вершине мира и можем вечно править им. Сейчас же возьмемся за Новый Орлеан.

– Вечно – это слишком долгий срок, – заметила она.

ТОММИ ДАЛЛАС

Всю ночь мы с Эрлом ехали из Флориды, чтобы успеть на похороны Сильвестра. Я не мог не приехать. Пожалуй, я не поверил бы в смерть этого человека, пока не увидел его в гробу.

Я увидел его. Он и вправду умер.

Я смотрел на его лицо, сохранившее обычное жесткое выражение, и думал, что оно нисколько не изменилось, разве что немного заострилось, да веки, словно тонкая бумага, прикрыли глаза. Я никогда не видел его с закрытыми глазами. "Рискуют только болваны", – любил говаривать Сильвестр. Он пытался убить меня, и вот он лежит в гробу, а я стою рядом и смотрю на него. Интересно, что сказал бы он теперь!

День для похорон выдался самый подходящий.

Серое небо, холодный ветер, посвистывающий над надгробными плитами. Я наблюдал, как могильщики орудуют лопатами, как уменьшается куча земли, сбрасываемой в могилу и постепенно закрывающей крышку посеребренного гроба, и пытался вызвать в себе жалость к Сильвестру, потому что сейчас он мертв, а когда-то был добр ко мне. Однако совсем иное чувство овладело мною. "Сукин ты сын! – думал я. – Ведь ты изо всех сил пытался отправить меня на тот свет. А что получилось? Ты в могиле, а я вот он, живой!.."

Но о покойниках грешно думать плохо, поэтому в конце концов я перестал думать о Сильвестре и все чаще повторял про себя, что вокруг холодно и сыро и добрый глоток виски придется весьма кстати, о чем я и позабочусь сразу же после похорон.

Мелькнуло что-то желтое, я испуганно мигнул, но тут же сообразил, что это всего лишь лампа-вспышка. Отвык я от нее. Какой-то фоторепортер снял меня и Аду. Давненько фотокорреспондентам не выпадало такое везение.

Ада взяла меня под руку – разумеется, для следующего снимка, – и я украдкой взглянул на ее лицо с гладкой белой кожей, слегка прикрытое черной вуалеткой. Ада казалась серьезной, но не печальной. "Интересно, – подумал я, – какой бы у нее был вид, если бы она узнала о моей находке и о том, как я намерен ею воспользоваться!"

Опять мелькнула вспышка.

– Теперь можешь убрать руку, – шепнул я. – Больше фотографировать не будут.

Но Ада словно не слышала.

И тут у меня мелькнула сумасшедшая мысль.

– Это ты "позаботилась" о нем?

В ответ она лишь чуть заметно поджала губы.

И тогда меня прорвало.

– Я ездил в Мобил на прошлой неделе. Останавливался в мотеле "Парадизо". Очень интересное место.

На ее лице что-то отразилось. Не слишком заметно, но отразилось, я хорошо это видел. Пусть помучается как следует.

Похороны закончились, и я сел в свой "кадиллак", где меня поджидал Эрл. Я не хотел уезжать с кладбища вместе с Адой. Пусть она объяснит это газетчикам, как хочет.

– Останови вон у того бара, – приказал я Эрлу.

"Гастон" – так он назывался, судя по вывеске. В воздухе висел сигарный дым, свет ярких ламп отражался на полированной стойке, а я глотал виски и чувствовал, как по телу разливается приятная теплота. На задней стене висела доска с результатами заездов на ипподроме, а перед ней несколько мужчин без пиджаков играли в покер и в домино. За одним из столов над чем-то громко смеялись, и этот смех заполнял душный зал.

Сильвестр лежал мертвый в земле, а я живой сидел здесь.

– Еще порцию, – сказал я бармену.

РОБЕРТ ЯНСИ

Через два дня после похорон Сильвестра я ехал по шоссе в Новый Орлеан, покачиваясь на заднем сиденье штабной машины. На плечах у меня красовались погоны с двумя генеральскими звездами, а за мной катилась целая дивизия. Не все на колесах, разумеется, но тем не менее колес было немало: двенадцать легких танков, столько же самоходных противотанковых орудий, а бронетранспортеров, джипов и грузовиков не сосчитать. И все это принадлежало мне!

Боже, да если бы так я вступал в Ремаген! Но мы направлялись всего-навсего в Новый Орлеан; позиции, которые нам предстояло атаковать, представляли собой всего-навсего наспех воздвигнутые баррикады, а силы противника – всего-навсего несколько полицейских.

Разумеется, они и не подумают сопротивляться, когда увидят нас. Они тут же разбегутся, едва увидят танки, противотанковые самоходки, грузовики и солдат. Разбегутся ко всем чертям. Только болваны рискнули бы оказать сопротивление механизированной дивизии, располагая лишь дубинками и пистолетами.

В качестве ординарца я взял с собой рыжего верзилу Пэкстона – не потому, что он отличался особым умом, а потому, что ухитрялся говорить то, что мне нравилось.

– Какой прекрасный денек, а, господин полковник? – заметил он и тут же спохватился: – Прошу прощения, я хотел сказать – господин генерал.

– Ничего, ничего, – снисходительно улыбнулся я.

– Черт возьми, так и должно было произойти, а, господин пол... генерал? Вы и с вами целая армия?

Я засмеялся.

– Да-с, сэр, наступит времечко, когда вы, господин генерал, поведете не одну дивизию. Я уверен, такое время наступит, и, клянусь всеми святыми, я бы и тогда хотел быть вместе с вами.

– Будешь, Пэкстон, будешь!

– Вот здорово-то! До чего же здорово!

Я опять засмеялся. Штабная машина катилась по шоссе со скоростью, позволявшей другим машинам не отставать от нее. Мы миновали пригороды, шоссе перешло в Тьюлейн-авеню; переправившись по мосту через осушенный навигационный канал, мы пересекли Броуд-стрит, за ней Канал-стрит и наконец увидели главную линию обороны противника.

Это было всего несколько старых плотничьих верстаков, перед которыми стояла жиденькая цепь полицейских в новоорлеанской синей форме.