Душа - Триоле Эльза - Страница 50

– Уголок ученых мужей! – сказал, подходя, Оливье. – Ну, я убегаю… Надо проводить Беатрису. Сейчас совершим прыжок в неведомое! Дабы лучше его познать! Почему у тебя такие большие зубы, бабушка?

– Нет, нет! – доктор Вакье поднялся. – Я сам провожу Беатрису. Мы договорились…

– Ах, так! Чудесно, чудесно… Тогда я еще немножко посижу…

– Беатриса устала? Она собирается уезжать?

– Нет, нет…

Оливье присел рядом с Василием, который не расставался с гитарой, пощипывал струны и вполголоса напевал для Денизы Луазель и Миньоны:

Он жаловался… цыганский романс умер, умерла цыганская музыка, под звуки которой столько любили, столько ночей провели без сна, совершали столько безумств… Знаете знаменитый цыганский хор Полякова? Нет? Во всех этих ночных заведениях только и остался, что Поляков…

– А ты веришь в бога, Кристо? – спросил учитель.

Кристо потупился.

– Очевидно, я задал нескромный вопрос?

– Как сказать… Я не думаю, что верю. Это как с душой… Разве в нее верят? Никто не знает, что такое душа, никто не знает ничего о боге. Точно лишь одно: я никогда не стану молиться, никогда ни о чем бога просить не буду. Он не может вернуть Андре руку…

Натали вздрогнула, сидя в своем кресле. Вот уж они договорились до бога! Дальше ехать некуда. Когда мужчины сходятся после обеда, чтобы поговорить на свободе… Кристо уже мужчина. А дыму-то, дыму! На сегодняшний вечер запрещение курить было отменено, не могла же Натали до такой степени стеснять своих гостей. У нее щипало глаза, болела голова. И все оттого, что она сидит на отшибе и не может переменить место, просто потому, что стулья стоят вдоль стен, а она одна сидит посреди комнаты… У Натали было такое ощущение, будто она осталась в каменном веке, люди удаляются, она уже еле-еле различает свет задних фар замыкающих машин. Неспособна поддерживать разговор даже с ребенком. Все сведения, полученные в начальной школе – физика, химия, арифметика, – устарели, испарились… А шаткая концепция бога, возможно, упрочится на совсем иной базе, под совсем иным именем. Вопрос терминологии.

Она уже не слушала их. Она слушала себя… Нечто еще никогда не испытанное… Такое чувство, будто ты уже дошел до последнего рубежа жизни. Не то, чтобы она ощущала, что умирает, но за этим рубежом все лишь повторение. Гоняться за одним и тем же, испытывать все те же трудности, надеяться, как прежде, и, как прежде, оставаться все на той же точке. Глупо, как автомат, сказал бы Кристо. Подводишь последнюю черту, будущий итог: тут отсрочек не бывает, продолжения не следует. Остается одно – ждать, как у зубного врача. Все равно сядешь в кресло, это уж верно. До того верно, что нет ничего вернее.

Малыш заснул на стуле, и его увели. Натали не могла уйти прежде своих гостей, хотя бы потому, что она поднималась с места только при самых-самых близких.

Они разошлись после часа ночи… Друзья. Дорогие вы мои друзья!

XXXVI. Душа-фантом

Вскоре после дня своего рождения Натали объявила Луиджи, что предпочитает работать в постели. Нет, чувствует она себя не хуже, чем обычно, нет, просто ей так удобнее: ей будет лучше работаться и, кроме того, можно будет никого не принимать. А то люди привыкли заходить к ней, как в кафе. Даже Кристо не пускать? Даже Кристо.

Перед тем, как Натали окончательно заперлась в своей спальне, Дениза Луазель успела сообщить ей добрую весть: они нашли квартиру! Один бог знает, сколько времени ушло на поиски… А теперь, когда появится новый жилец, это просто необходимо, они и так живут в тесноте. Миньона ни одного вечера не сидит дома, потому что не может пригласить к себе друзей… Кристо, который по-прежнему ютится за шкафом в передней, убегает в подвал к Луиджи, у него нет ни своего угла, где бы он мог работать, ни покоя… Малыш с каждым днем становится все неистовее. Он буквально свел домашних с ума, того гляди разнесет все вокруг, прямо какой-то одержимый… Ничего не поделаешь, потребность в движении, надо же ему как-то расходовать свою энергию… Не знает ли Натали?… Что? Квартиру? Но вы ведь уже нашли квартиру? Да, но это еще не наверняка, они нашли вполне подходящую квартиру, что верно, то верно! Продается она в кредит, но слишком дорого и слишком многие на нее зарятся. Может, у Натали есть на примете квартира? Дениза, вы принимаете меня, очевидно, за господа бога! Но ведь нашла же она комнату для Оливье… Это совсем другое дело… Денизе хотелось бы снять квартиру побольше, чтобы и Оливье мог жить дома, хотя с новорожденным… Он не может слышать детского крика, особенно ночами. А эта квартира, о которой она говорит, находится в новом доме, фактически где-то на окраине Парижа, у черта на куличках. Решать надо быстрее, если только они хотят переехать до рождения ребенка. Да, раз уж так случилось, она предпочла бы дочку. Дениза для приличия вздохнула… как все-таки неразумно… пятый ребенок! После стольких лет! Но она обожает малышей! И она прищурилась: совсем как Кристо! А Натали думала: «Конец, у меня отбирают Кристо. На сей раз это бесповоротно…»

Дениза ушла, а Натали вошла в спальню, разделась, легла в постель… И больше не подымалась.

Когда Мишетта или Луиджи входили к ней, она делала вид, что работает; а оставшись одна, неподвижно лежала, глядя в окно на деревья, на флигель, стоящий напротив, на ступеньки крыльца, на глухую стену. Она попросила Луиджи ночевать в столовой и объяснила, что боится его разбудить и сама поэтому будет спать плохо. А чтобы ей не быть ночью одной, пусть поставят на стол, напротив постели, картину Кристо. Выключатель под рукой, зажечь прожектор нетрудно, так что в любую минуту она может включить его «Душу».

Ночи безумные, ночи бессонные!… Такие ночи проводила Натали, глядя на ту, другую Натали, на картине, на ее руки, заключающие в объятия весь мир, друзей с их дарами, Луиджи, лобызающего ее босую ногу… Стрелка циферблата посредине солнечного диска двигалась медленно, как растет трава, но время все-таки шло, и его приходилось скашивать, как слишком высокую траву. Звонили башенные часы, и еще один час падал в вечность. Натали выключала картину только потому, что боялась испортить механизм. «Да нет, – успокаивал ее Луиджи, – он прочный, он не износится, это работа Марселя. И потом, ведь мы же все тут рядом, мы тебе его в любую минуту починим». Возможно… Вокруг нее врачей тоже было много, но нет ни одного столь искусного, который мог бы починить ее, Натали. Врачей она к себе не пускала, одного ей хотелось – покоя. Луиджи делал все, что мог, умолял, возмущался… Но настоять на своем – значило оторваться друг от друга, поэтому он и исполнял желания Натали. Ей давали успокоительные средства, а при болях Мишетта сама делала ей уколы.

И Натали продолжала притворяться, а если ее заставали в спальне, когда она, бессильно уронив руки, лежала в темноте, она говорила извиняющимся тоном: «Я заснула, очевидно, немножко устала»… Луиджи и Мишетта удалялись на цыпочках, не зажигая света.

Она оставалась в темноте наедине сама с собой. Кому завещать свою «Душу»? Вопрос этот тревожил ее. Ей не хотелось, чтобы картина досталась Луиджи, он слишком сведущ во всей этой механике, знает, как устроена картина, почему она движется. Надо завещать кому-нибудь попроще. Не доктору Вакье, он коллекционер, искушенный… а кому-нибудь попроще… Натали подумала о дочери: какой бы она ни была, ей все равно не понять,… И не Клоду-скульптору, он судит об этой «Душе» с позиций художника. Она охотно оставила бы картину Фи-Фи, если только он живет еще на нашей земле… Или Мишетте.

Бывали ночи, когда луна ярко освещала стену напротив. Если Голем появляется каждые тридцать три года, почему бы ему не появиться сейчас, а вдруг она увидит такой же лунной ночью за решеткой незанавешенного окна его желтый лоб, прижавшийся к стеклу. Возможно, это просто лик луны? В какой-то полудремоте ей вспоминались лица, речи, мысли, обрывки собственной жизни, и от всей этой мешанины почему-то исходил странный запах мясной лавки. Иногда, казалось, страдания гнездились совсем не в ее теле: объективно, на глаз, на ощупь, все было при ней, она была целая, а субъективно она была калекой, ей ампутировали часть души, и болела именно эта душа-фантом. Как-то ей пришла в голову мысль, что, с тех пор как она вышла из лагеря, стала тучной, Луиджи сделался ее протезом, ее искусственной душой. И, презирая себя за эту отвратительную мысль, она залилась слезами, и, когда Луиджи вошел в спальню, склонился над ней, он услышал ее шепот: