Место Снов - Веркин Эдуард - Страница 62

Зимин наблюдал за приготовлениями с интересом. Снегирь направился к ближайшему дубу и принялся долбить по нему молотом, отчего сверху щедро обрушивались желуди. Когда желудей скопилось достаточное количество, Снегирь нагреб их лопатой в ведро. Притащил к костру и, даже не перебирая, засыпал в воду. У сидевшего неподалеку Тытырина громко забурчало в животе. Зимин стал наблюдать за процедурой пищеприготовления внимательнее. Он ожидал, что Снегирь добавит в котел сала, картошки или хотя бы соли, но ничего этого Снегирь в котел не поместил. Сидел рядом, отгонял редких комаров и болтал в вареве гигантским черпаком. Когда вода в котле выкипела до половины, дежурный по кухне объявил, что обед готов, нечего продукт переваривать, жесткий станет.

После чего разлил похлебку по деревянным мискам и раздал едокам.

Зимин пододвинулся поближе к костру, достал походную ложку и попробовал желудевую похлебку на вкус.

– Это можно есть? – спросил он.

– Ызвыни, Мыкола, аняясов я тебе не припас, – сказал Снегирь. – Не боись, желуди очень питательны, там сплошной витамин С.

И Снегирь с аппетитом понюхал варево. Зимин же насчет питательности очень сомневался, писатели не выглядели особо упитанными ребятами, скорее наоборот. Но выбирать не приходилось.

Писатели вооружились ложками – Снегирь алюминиевой, а Тытырин расписной деревянной. Огромной и грубой, такие ложки, если верить научно-популярным каналам, обнаруживались в захоронениях неандертальцев.

– Хороша еда, – облизнулся Тытырин. – Внутри все так и замолаживает!

– И совсем без холестерола, – прищелкнул языком Снегирь.

Они накинулись на желуди и ели их с большим аппетитом и удовольствием, а Тытырин сделал себе еще и добавку.

Зимин с тоской вспомнил о белковой тушенке и каше из саксаула и с трудом одолел четыре желудя. По вкусу желуди были похожи на несвежие вареные дрова, Зимин не сомневался, что по части питательности они могли с этими дровами тоже посоперничать.

– Теперь можно и отдохнуть, – сказал Тытырин, облизав ложку. – Хорошо… благорастворение, тудыть его в бакенбарды…

– Благорастворение благорастворением, а я хочу предаться творчеству, – заявил Снегирь и вытащил из рукава несколько свернутых в жгут листов. – Пару строк накидаю…

Зимин немножко подумал, а потом сказал:

– Мне надо, чтобы вы описали… одного человека. Только чтобы красиво.

– Девку, что ли? – хихикнул Тытырин.

– Девушку, – строго поправил Зимин.

– А что дашь? – немедленно спросил Снегирь.

Тытырин презрительно улыбнулся.

– Так они все, – сказал он. – Для них искусство – мешок с баблосами, они родную маму за бабки опишут. Мы, настоящие художники слова, берем гораздо меньше – так, только чтобы оправдать умственные расходы. По-брательнически, по-общинному, как в старину…

– Не связывайся с ним, – сказал Снегирь. – Он ничего не может. Литературный паразит…

– Прозаический выкидыш, – парировал Тытырин.

– Брейк! – Зимин щелкнул мечом о ножны. – Брейк.

Сочинители послушно успокоились.

– Мы, кажется, говорили о цене? – напомнил через минуту Тытырин.

– А что вам нужно?

Тытырин и Снегирь переглянулись.

– Понимаешь, нам, в смысле мне, так вот, мне нужна бумага. Я не могу писать на обратной стороне, не могу, я не поэт какой-нибудь…

– И я не могу, – вставил Снегирь. – И даже больше…

– Так вот. Нам нужна бумага. А бумаги нет. А без бумаги мы ничего не можем написать, сам понимаешь. Раньше мы у эльфов заказывали, но в последнее время от них не дождешься, проблемы какие-то у них. И запрашивают много слишком, крохоборы просто. Вот мы и придумали – писать свои книги на березовой коре!

– Как в Нижнем Новгороде! – сказал Снегирь.

– Как в Великом Новгороде, дубина, – поправил Тытырин. – Но это не так важно. Конечно, на березовой коре не попечатаешь, но гвоздиком ковырять можно.

Зимин представил, как Лев Толстой выковыривает на рулонах березовой коры «Войну и мир». Представилось плохо. Зато очень хорошо представлялось, как Тытырин выковыривает свое «…и все-тоть есть на той столешнице, и рясопузье, и убоина с головизной, и сбитень пенный, и медовень-напиток, и голубечина, и сказал он тогда печенеже…»

– Так что давай заключим поручение – ты нам березовой коры запасешь, а мы тебе напишем рассказ, – предложил Тытырин.

– Художественную миниатюру, – добавил Снегирь. – Я, знаешь, большой в этом деле мастер. Вообще, моя форма – страниц пять, знаешь, этакий сгусток… Хотя я работаю над романом…

– Я тоже работаю над романом! И мне нужна береста!

– Тебе голубечина нужна! – хихикнул Снегирь.

– Заткнись!

Зимин начал подозревать, что не очень ладно с этими писателями, хотя, с другой стороны, с писателями Зимин был вообще мало знаком.

– Вот и договорились! – неожиданно Тытырин захлопал в ладоши. – Ты нам бумагу, сиречь бересту, мы тебе описание предмета сердечности в красочностях. А пока… Пока ты тут подумай, а нам… мне надо кое-что сделать… Не ходи, Илья, за гору Сорочинскую, не купайся в Опочай-реке…

Тытырин достал из-за избушки пилу, взвалил ее на плечо и направился к толстой поваленной березе. Примерно через час после того, как Тытырин отпилил от березы первый блин, Зимин лежал в гробу.

И между признаками паники пытался подумать, поспособствует ли это переходу его на новый уровень.

Глава 24

Великий четверг

В какой-то из немногочисленных книжек, прочитанных Зиминым, содержался рецепт освобождения из гроба. Сделать это можно, перевернувшись на живот и отталкиваясь от дна руками и ногами. Именно в такой позе можно приподнять крышку, правда, лишь в том случае, если зарыли тебя неглубоко. И если гвоздями не прибили.

Впрочем, гвозди Зимина не очень смущали. Гвоздями ничего накрепко прибить нельзя. Смущала возможная глубина захоронения. Причем смущала так, что перешибала все мысли о том, как выбраться наружу. Хотелось просто биться и кричать.

Но биться и кричать было нельзя. Когда человек бьется и кричит в гробу, кислорода расходуется гораздо больше. Зимин вспомнил про это и попытался себя успокоить – жечь воздух смысла не было, раньше помрешь. Но лежать на спине и контролировать себя было тяжело, Зимин поднапрягся и перевернулся на живот.

Достаточно сильный человек, если, конечно, закопали неглубоко, может приподнять крышку гроба, об этом Зимин откуда-то знал. Он не был человеком достаточно сильным, хотя и мог подтянуться шесть раз. Зато он был человеком достаточно испуганным.

Он передохнул секунду, уперся ногами в дно и начал приподниматься. Мышцы напружинились, сухожилия в коленках затрещали, Зимин напрягся еще немного и ощутил то, что иногда ощущают люди, занимающиеся тяжелой атлетикой – он почувствовал, как мышцы медленно отстают от костей.

Крышка не пошевелилась. Зимин попробовал еще. Бесполезно. Ноги и руки дрожали. Зимин напрягся и стал давить спиной вверх. И давил до тех пор, пока ноги его не поехали.

Потом он еще попробовал встать, но не смог, кислород ушел, молочная кислота перестала выводиться из мышц, и Зимин растянулся на дне гроба.

Какое-то время он лежал, наблюдая за плывущими перед глазами синими и желтыми кругами, а потом даже синие и желтые круги растворились. Зимин громко зевнул и уснул, как рыба на дне лодки.

Очнулся он от свежего воздуха. Кто-то разговаривал. Через щели в крышке пробивался апельсиновый солнечный свет.

– Опять?! – недовольно говорил незнакомый Зимину голос. – Вы же обещали, что больше не будете!

Снегирь и Тытырин захихикали.

– Обещали?

– Сегодня же великий четверг! – значительно сказал Тытырин.

– Какой четверг? – переспросил голос.

– Великий, – еще значительнее сказал Тытырин. – День поминовения всех умерших. В этот день обязательно надо кого-нибудь похоронить, а то удачи не будет…

– Вы мне обещали!

Пауза.

– Тут так скучно, что я даже не могу, – сказал Снегирь. – Я просто не могу, честное слово!