Гений пустого места - Устинова Татьяна Витальевна - Страница 66

Столик, за которым сидели Пилюгины, и Хохлов с Ариной, и еще Степкина партнерша с родителями, стоял у самого танцпола, и на нем красовался номер три, и Хохлов этим гордился. Номер три означал, что Степка высоко взлетел в неведомой ему табели о рангах и у него высокий рейтинг, а Хохлов искренне считал, что делом стоит заниматься только для того, чтобы быть в нем первым, самым лучшим, иначе и заниматься не стоит!

Растрепка сидел у Ольги на коленях и все порывался занять свободный стул, но мать не спускала его с рук, словно боялась, что если спустить, то с ним что-нибудь случится.

Арина протолкалась от барной стойки, принесла какие-то соки и крохотные бутербродики на блюде. Первое такое блюдо Хохлов уже съел и тут же принялся за второе. Кроме него, никто ничего не ел.

Степка, которому не разрешили допить сок, от нечего делать стал приставать к барышне.

– Натах, – спрашивал он. – А мне Вован сказал, что ты волосы красишь!

– А сам-то не красишь? – томно отвечала барышня, стреляя в него глазами.

– Я?! Не-а! А ты красишь, да?

– Ничего я не крашу! Это мой натуральный цвет.

– Ага, натуральный! Натуральный йогурт!

– Сам ты йогурт!

– Натах, Натах, ты только смотри ногу мне не отдави! Ты в прошлый раз ка-ак на ногу мою встала! Я чуть не завопил прям!

– Я?! Тебе?! Да ты сам мне сколько раз…

– Степ, отстань от нее, – велела Ольга.

– Наташ, прекрати, – сказала Наташина мать.

Всем было ясно, что говорится это «просто так», для порядка, а вовсе не для того, чтобы дети замолчали.

– А хочешь, я тебе сливочек напшикаю, – продолжал резвиться Степка, потрясая баллоном со взбитыми сливками, который демократично предлагался в комплекте с фруктами. – На клубничку! Перед выступлением в самый раз!

– Себе напшикай! Желательно на голову.

– Сейчас я тебе на голову!

– Мамотька, – спросил удивленный Растрепка, – затем сивки на гоову?

– Незачем, милый. Просто они шутят.

Степка переключился на Растрепку. Он зажал в зубах пучок зелени, завернутой в лаваш, так что тот свешивался у него изо рта с двух сторон, и начал:

– Я злой и страшный серый волк! Я в поросятах знаю толк! Р-р-р!..

– Мам, он меня пуга-аит!

– А ты не бойся.

– А когда начнется-то? – Хохлов съел все бутерброды со второго блюда и вопросительно посмотрел на Арину.

Примечательно, что она ответила вовсе не на вопрос, а на взгляд.

– Хватит, – сказала она решительно. – Лопнешь.

– Я?! – поразился Хохлов. – Я не лопну! Что тут было есть-то! Какие-то кнопки, а не бутерброды.

– Мить, ты можешь сколько влезет есть, – вступил Степка. – Ты же не танцуешь!

– Ма-ам, он щиплется!

– Где?!

– Под столом!

– У него сейчас выступление, малыш. Он просто волнуется.

– Я не волнуюсь! – провозгласил Степка. – Вот нисколечко не волнуюсь.

В это самое время на танцпол вышел нарядный худощавый человек с пробором в набриолиненных волосах, долго возился с аппаратурой, стучал по микрофону и что-то неслышно говорил звукорежиссеру. Затем он шикарно расшаркался на все стороны, провозгласил неизменное:

– Добрый вечер, дамы и господа!

И объявил, что показательные выступления танцоров в возрастной группе такой-то начинаются!

Аплодисменты, туш!..

Музыка загремела, все куда-то побежали, как будто поднятые внезапным ураганом, но быстро остановились и расселись по местам. Дети куда-то пропали, и Растрепка наконец вывернулся из рук Ольги и уселся на свободный стул с гордым и взрослым видом.

Хохлов искоса посмотрел на него.

Потом еще взглянул, прикидывая, спросить или не спрашивать, и решил, что сейчас самое подходящее время.

Растрепка занят и не почувствует никакого подвоха.

Хохлов быстро прикурил и подвинул к себе пепельницу. И наклонился к малышу. Он волновался, потому что от Растрепки сейчас зависело практически все – его, хохловская, теория не стоит выеденного яйца без Растрепки! Если малыш скажет совсем не то, что думает Хохлов, значит, конец. Нужно начинать все сначала.

– Растреп, – доверительно сказал он малышу на ухо, – ты зачем из окна пепельницу выбросил? Ты же знаешь, что пепельницами не играют, в них курят!

Шоколадные глазищи в длинных девичьих ресницах распахнулись еще шире и уставились на Хохлова.

Ох, какие глаза!.. Всем девчонкам погибель, а не глаза! У парня не должно быть таких глаз. И танцами парень заниматься не должен! Он должен быть в меру грязный, может быть, с синяком, и играть в хоккей на площадке во дворе!

– Растреп?..

Малыш слез со стула, деловито придвинул его поближе к дяде, забрался обратно, стал на колени и обеими ручками обнял Хохлова за шею.

– А ты никому не яскажешь?

– Скажу, – признался Хохлов. – Придется, милый!

– Да я же не посто так игал! – Горячее детское дыхание обожгло ему ухо, и Хохлов покрепче прижал его к себе, такого маленького и все-таки уже увесистого, славно пахнущего и озабоченного.

– Хорошо. Ты не играл. А зачем ты ее кинул-то?..

– Стоб никто не куил!

– Чтоб никто не курил, понятно.

– Степка сказал, кто куит, тот умьёт! Я не хочу, чтоб ты умей! Или мама чтобы умейла!

– И чтобы никто не умер от курения, ты просто выбросил пепельницу в окно, да?

Растрепка покивал. Ольга, не слышавшая ни слова, посмотрела на них.

– Вы на кухни куили! А куить вьедно!

– Я знаю, что курить вредно, мой хороший! А ты слышал, что мы разговариваем и курим, да?

Растрепка опять покивал.

– Так ведь уже поздно было!

– А я пописать посел, – объяснил Растрепка беспечно. – Я засну, а потом мне писать хочетя, и я пьесыпаюсь. Мама говоит, что я моедец! Я отучийся от пампейся!

– Ты молодец, отучился от памперса, – похвалил Хохлов. – Ты просто умница!

– А мама не будит меня югать?

– Никто тебя не будет ругать! Только ты больше пепельницами не бросайся!..

Он еще теснее прижал Растрепку к себе, вдыхая его запах, и Ольга спросила:

– Что?

– Все нормально, Оль! Все хорошо.

Растрепка перелез к ней на колени, и тут объявили Степкино выступление.

Зал зашумел и затих, из динамиков грянула музыка в стиле «латинос», и Ольга, перекрикивая музыку, объяснила, что танец называется «Пасодобль».

Какое странное слово, подумал Хохлов. Странное и очень красивое, как в сказке. Что же это за страна, где люди танцуют танец, который называется «Пасодобль»?!

Вышли танцоры, и Хохлов Степку не узнал.

Он не узнал его и даже воздуху в легкие набрал, чтобы спросить у Ольги, почему Степка не вышел, когда его объявили.

Тот, кто вышел, был вовсе не Степка. И дело даже не в нарядах, которые соответствовали слову «пасодобль» и казались немыслимо прекрасными.

Только что с ними за столом сидел самый обыкновенный пацан, который приставал к брату и задирал барышню-соседку. Пацан пил сок, булькал животом и один раз плюнул под стол, за что получил от Ольги нагоняй.

Сейчас на паркете был совершенно другой человек.

Он был взрослее и увереннее, у него появилась какая-то грация, осанка, изящество, черт возьми, и губы его улыбались сами по себе, а глаза оставались серьезными и сосредоточенными.

– Степка?! – сам у себя спросил Хохлов.

Родионовна услышала и покивала.

Барышня рядом со Степкой была прелестна и грациозна, и он управлял ею как хотел, повелевал и командовал, и по всему было видно, что он – мужчина, мачо, а она нежная, хоть и огненная, и в любую минуту готова ему подчиниться.

Откуда у совершенно русского Степки Пилюгина взялся такой бешеный латинский темперамент, а у этой девочки такая огненная страсть?! Это они или не они?! И может ли быть такое, чтобы человек вдруг переменился полностью, даже цвет глаз стал другой?!

Или все дело в пасодобле?..

Все закончилось обидно быстро, и сигарета, про которую Хохлов позабыл, обожгла ему пальцы. Он зашипел и сунул окурок в пепельницу.

Зал рукоплескал и повизгивал, Арина даже вскочила, чтобы поаплодировать стоя, а Хохлов спросил у Ольги: