Звезда на одну роль - Степанова Татьяна Юрьевна - Страница 84

Глава 37

ПОСЛЕ ПРЕМЬЕРЫ

Это рассекающее воздух копье с тяжелым острым наконечником преследовало Катю, как призрак Банко короля Макбета. Копье, напоенное кровью четырех жертв, оно дрожало и раскачивалось, вонзившись в дубовую панель, оно поражало и уязвляло, впивалось и вонзалось, оно жалило, оно убивало.

Катя сидела за столом в пресс-центре. Стучала машинка, фосфоресцировал компьютер. Горелов скороговоркой передавал сводку происшествий на «Радио Подмосковья». Катя и слышала это, и не слышала. В «очах ее души» летело в поисках новой жертвы смертоносное копье.

Вчера, в пятом часу утра, когда к ней ввалился Кравченко, бледный, без пальто – он забыл его в машине, а она ринулась к нему и закричала: «Он убил их всех КОПЬЕМ!!«, Вадька только растерянно кивнул, прошел в комнату, сел на пол, прислонившись к креслу. В руке он тискал полупустую бутылку водки. Взболтнул остаток и молча протянул бутылку Мещерскому (тот приехал среди ночи, сразу же после Катиного звонка).

Катя тупо размышляла: надо же, до чего мужчины толстокожи! После того, что Вадька увидел в том доме, он еще сел за руль, завез Чучело, заведенное с половины оборота, к любовнице, остановился на площади трех вокзалов у ларька, торгующего круглосуточно, купил водки и основательно ею угостился.

«Мужики пьют после стресса», – эту тайну ей как-то раз доверительно сообщил один арестованный хмырь, о котором она делала репортаж. Он вместе с собутыльниками убил своего дружка за кожаную куртку. Ну, понравилась одежка хмырю – он и не сдержался. И как убил! Притащил пьяненького дружка на кладбище, положил лицом вниз на кладбищенскую ограду и со всего размаха ударил кулаками по затылку.

Металлические колья ограды пропороли несчастному горло. А после… хмырь преспокойно пошел в ларек, обменял куртку на водку и выхлестал ее всю из горла. «Мужики пьют после стресса». Вот и Вадечка тоже… Почему ей вдруг вспомнился тот кладбищенский кошмар? Да потому, что там тоже были колья-копья, пронзающие насквозь.

Вадька рассказывал свои приключения очень медленно, подробно. Казалось, он и сам все еще не верил в то, что видели его глаза.

А что они, кстати, видели? ПЬЕСУ. И только. Весьма любопытную пьесу с оригинальной концовкой. И ничего криминального, ведь смертоубийства-то не было! Мало ли что кому-то там померещилось, что где-то что-то у кого-то сорвалось. НИЧЕГО НЕ БЫЛО. Ничего нужного и важного для представителей закона не произошло. Ну, поразвлекались «господа», пощекотали нервишки… Вадька рассказывал, какое замешательство возникло в зале после.

Тот, игравший тетрарха, Игорь Верховцев, увел иностранцев в кабинет. Актриса, игравшая Иродиаду, потчевала Чугунова (ничего так и не понявшего) коньяком. А губы-то ее дрожали. Вадька заметил, и руки дрожали… А Саломеи ушли переодеваться. Одна из них тоже ничего не усекла или… или она просто притворялась с какой-то целью?

– Нет, – рассеял ее сомнения Вадька. – Эта девица не притворялась. Она не ожидала, видимо, но… ей это понравилось! Ей фокус пришелся по вкусу. Странно все это…

Странно… Самое любимое у нас словечко стало.

Мещерский тоже тогда пригубил рюмочку за компанию. (Мужики – был бы повод!) Он молчал, хмурился, слушал. Шепнул Кате:

– А ты говорила, что такие объединяться не могут, что ищем одиночку. Вот тебе и одиночка!

А Кравченко был просто страшен. Чувствовалось, что весь он как опасная бритва – сам себя режет. От водки он только больше бледнел и наливался тихой яростью. Его последними словами Кате (когда Мещерский повез его к себе на квартиру) были:

– Оперу своему ни слова. С этими театралами я разберусь САМ. Это вам В. А. Кравченко говорит. Зарубите на носу.

– Зарубим, Вадь, зарубим. Пойдем, Катюше отдых нужен, – заверил его Мещерский.

Однако у Кати с зарубками на памяти было туговато. Первое, что она сделала, прибежав на работу, – ринулась в кабинет Колосова. (Черт с ним, с Вадькиным гонором, я все-таки сотрудник милиции! А поссоримся – помиримся.) Толкнула дверь – заперто. У зама – заперто. У сотрудников «убойного» – заперто.

– Где они все? – спросила она дежурного.

– На операции, по Клеверовскому работают.

– В районе, да? В каком?!

– Информация разглашению не подлежит.

– Но мне очень нужно! Это срочно.

Дежурный только пожал плечами: знаем, какие срочности в пресс-центре! Катя даже всхлипнула украдкой: чурбан! Сегодня ж пятница, в субботу Колосова вообще не поймаешь, а потом…

– Катюш, срочно материал нужен в «Ведомости». Что-нибудь крайне положительное о практиках. – Горелов так и светился, очки его блестели, словно алмазы. – У тебя было о заслуженном участковом России. Катюша, быстренько, быстренько! Номер уже в типографии!

Катя села за статью об участковом с тяжелым сердцем. Исправляла, вычеркивала устаревшие цифры. А в голове вертелось только одно: что же делать ЕЙ? Что предпринять по этим театралам из Холодного переулка? Что?

Наконец статья перекочевала в руки Горелова, и он сломя голову помчался в типографию.

Катя смотрела на сумерки за окном: вот опять наступает вечер, а только мгновение назад была долгая-долгая ночь. Дня она даже не заметила. Сняла трубку. Позвонить, что ли, Мещерскому? Нет, лучше не разочаровываться. Их ведь все равно нет. Где они сейчас с Вадькой? Что делают?

А эти… любители «Саломеи», чем заняты они? Кто они вообще такие, три этих парня и две женщины? Что их связывает? И почему одна из них так бездумно готова принести себя в жертву? Игорь Верховцев, Данила, а как зовут остальных? Где их искать, если они задумают бежать? И вообще почему они ставят эту пьесу? Ради денег? Или… Или они такие, из шестого измерения, нашедшие друг друга в водовороте жизни и действительно объединившиеся, сбившиеся в стаю? Стая, рой…

Когда они начнут ее убивать? Вечером? Завтра утром? А может, уже сейчас? Кате внезапно стало жарко от всех этих мыслей, она дернула шнур фрамуги, открыла ее настежь, впустив в кабинет свежий воздух. В Малом Никитском переулке зажигались фонари, от подъезда главка отъезжали машины.

ПОЛНАЯ БЕСПОМОЩНОСТЬ.

Ей внезапно вспомнилось кравченковское: «Надо всколыхнуть это болото и посмотреть, какой кулик взлетит первым». Колыхали уже, и что? Она чертила пальцем по холодному стеклу, рисуя рожицу: точка, точка, запятая… А если попробовать еще раз? Самой? Если собраться с духом и…

Она решительно тряхнула волосами и направилась к шкафу – одеваться. Она была довольна, что сегодня обновила это чудесное итальянское пальто. Сегодня вечером ей хотелось быть грозной и элегантной как никогда.

День после премьеры начался вполне обычно. В половине одиннадцатого в столовой в доме в Холодном переулке все сели за стол завтракать. Ни одно место не пустовало. Четверо старались не смотреть друг на друга, а пятая, Аня, с аппетитом уплетала бутерброды, йогурт, пила кофе, снова принималась за бутерброды. Несмотря на субтильность сложения, была она чрезвычайно прожорливой. Данила смотрел на нее и думал: и куда это только все умещается?

Все объяснения оставили на потом. «Мы поговорим, когда она примет дозу», – прошипел Верховцев.

– Здорово было вчера! – Статистка болтала, как заводной попугай на батарейке. – У меня прямо сердце в пятки ушло! Я так и знала, что-то вы им подкинете, что-то подсуропите. Не за дрыгание же ножкой мне две косые выложили! Я сразу поняла – либо бордель извращенцев, либо… А тут во какие дела!

– Значит, вы, Аня, вчера испугались? – тихо спросил Верховцев. Он сидел над полной тарелкой чрезвычайно прямо. Позвоночник его глухо ныл.

– Струхнула, уже когда под ним вот на полу лежала. – Она кивнула на Олли. – А почему вы мне сразу не сказали, что так будет?

– Я не хотел вас пугать. Думал, откажетесь.

– Я? Да вы что? Это ж как аттракцион в Луна-парке! Как там этот, как его… Вильгельм Телль с яблоком на башке. – Она довольно захихикала. – Эта ваша прошлая, ну, прежняя статистка, которая ногу сломала, что, упала под него неудачно?