Зеркало для невидимки - Степанова Татьяна Юрьевна - Страница 76

ЭПИЛОГ

В столице бывало в цирк хаживал он.

Там дама держала под мышкой вагон,

Вдобавок въезжала на голову к ней

Ни много ни мало упряжка коней.

Лопату искали трое суток. Место он описал следователю прокуратуры: за шапито – пустырь, за пустырем – пруд. Там, на дне.

Но пруд оказался затхлым замусоренным болотом. И здесь был совершенно бесполезен металлоискатель, потому что в тине то и дело можно было наткнуться на пустые консервные банки и железный лом.

В болотных сапогах, взятых напрокат, в брезентовой крутке Никита три дня, словно легендарный продавец пиявок, шарил в болоте вручную. Искал орудие преступления, от которого избавились сразу же после убийства Ирины Петровой. Он был зол как черт, но упрям. Знал, что хоть через неделю, хоть через год, даже осушив это чертово болото до дна, вещдок он найдет.

Катя не мешала ему в его трудах. Вообще старалась как можно меньше попадаться на глаза. По этому делу она и так уже знала все из самых разных источников – из собственных догадок и наблюдений, из рассказов следователя прокуратуры, из откровений Андрюши Воронова, который, констатируя факты, никак не мог удержаться порой от сочных непечатных выражений. У Кати было такое чувство, что он «сочиняет по горячим следам». И правда, по управлению ходила бездна самых фантастических слухов о том, как раскрывали дело цирка и как начальник отдела убийств замочил льва.

Катя слушала байки, в которых не было ни капли правды, и просто из себя выходила. Те, кто без устали молол языками, не присутствовали на месте и ничего толком не знали. А она… ОНА ЗНАЛА! И ей было до слез обидно. Во-первых, потому, что эпизод с «охотой на льва» почти полностью затмил своим грозным героизмом поимку убийцы. А во-вторых, Кате было жаль Раджу. Лев был ни в чем не виноват. Он просто оказался крайним в этой небывалой истории. «Тоже мне Гуров, второй номер, – раздраженно думала в эти дни Катя про Колосова. – Сам того не стоит – такое животное угробил! Альпийский стрелок, Вильгельм Телль… И ведь сам же, сам заварил всю эту кашу, сам и расхлебал. Не отпусти он Коха, ничего бы не было…»

Но она скрепя сердце вынуждена была согласиться с одним: странным образом расчеты Никиты оправдались. С убийствами в цирке было покончено навсегда.

Вечером в субботу Катя и Кравченко сидели в гостях у Мещерского в комнате, оклеенной вместо обоев географическими картами. Серега по случаю выходных кулинарил. Он пригласил их на какой-то особый «малабарский пилав» – блюдо из баранины, капусты и риса, которое Катя есть не могла – так оно было жирно, пересолено и наперчено.

Кравченко варварски запивал всю эту огненную кулинарию горячим чаем с малиновым вареньем. У него першило горло. Катя ума не могла приложить – где драгоценный В. А. простыл в такую жару. Мещерский в последние дни начал замечать за ней кое-что не совсем обычное. Катя относилась к «драгоценному В. А.» теперь как-то по-иному. Когда она порой смотрела на Кравченко, в глазах ее было изумление и… Мещерский затруднялся объяснить, что там еще отражалось на Катином лице, когда она смотрела на своего «спасителя», – что-то… Он лишь заметил, что с некоторых пор Катя стала слушать Вадьку очень, очень внимательно. Перестала с ним спорить, беспрекословно выполняла все его капризы. Сломя голову летела на кухню подогревать ему молоко. Так же сломя голову летела на рынок покупать ему «у бабок» какой-то особенный липовый мед, покупать пиво, очень рано приходить с работы домой и… Одним словом, в эти дни, на взгляд Мещерского, Катя была женой, о которой только и может мечтать настоящий мужчина, – преданной, исполнительной, покладистой, на лету схватывающей каждый взгляд, каждое слово своего мужа и господина. Мещерский втайне жгуче завидовал Кравченко – господи ты боже мой…

Кравченко дважды вызывали в прокуратуру. Но претензий к нему не было. Как-никак именно он обезоружил и задержал убийцу. Правда, никто в этой самой прокуратуре не ожидал, что убийцей окажется шестнадцатилетний пацан. Кравченко о тех допросах особо не распространялся. А о том, что с ними произошло в тот вечер, вообще не вспоминал. А вот Мещерский, напротив, вспоминал и даже очень. С некоторых пор он пламенно интересовался делом цирка, был в курсе всех событий и от Кати и Колосова, с которым он «поддерживал связь», знал все или почти все.

– В тот вечер после представления, на котором разразился скандал, – начал он, едва с «пилавом» было покончено и чайник закипел на кухне, – Илона Погребижская призналась мужу в убийстве Севастьянова. Геворкян не лгал Никите: все было действительно так. Однако ни она, ни Геворкян не подозревали, что их подслушивают. Этот Гошка…

– Роман Дыховичный рассказал на допросе, что давно знал о том, что его младший брат Игорь влюблен в Погребижскую. Да это в цирке многие замечали. Даже я, – Катя вздохнула. – Только никакого значения этому не придавали. Но Роман сказал на допросе и кое-что еще. Якобы она у Игоря была первой. Однажды по какому-то капризу оставила парня у себя, поиграла с ним как кошка с мышью. Одним словом – «мальчик нежный, румяный, влюбленный». Ну, а потом бросила его как куклу. Кругом ведь было столько других – Севастьянов, Разгуляев, муж. И там все с ними было так серьезно, так брутально – любовь, ревность, переживания, страсти-мордасти… А тут – просто мальчишка, глупый шестнадцатилетний пацан. Постоянно вертится под ногами. С ума сходит.

– В тот вечер после скандала, когда был сорван их номер, Погребижская, как я уже сказал, призналась мужу в совершенном убийстве, – продолжил Мещерский. – Гошка тоже в тот вечер места себе не находил от тревоги, переживал за Илону, хотел ее успокоить, хотел быть с ней рядом. Ну, и как водится в этом возрасте, караулил под окнами вагончика – а вдруг предмет его обожания появится хоть на минуту. Случайно он подслушал ее признание. А когда она отправилась в душевую отмывать пистолет, последовал за ней. Из всего того, что он услышал, он понял лишь одно: та, которую он любит, в опасности. И он решил ее защитить. Как верный рыцарь, да… Любой ценой уберечь от того, что ей грозило. Я думаю, в то время он руководствовался единственным мотивом – чего бы это ни стоило, защитить ее.

Но, к несчастью, за Илоной следил не только он один. То, что она моет под краном пистолет Севастьянова, видела и Ирина Петрова. После уборки клеток она пошла в душевую, заметила в умывальнике Погребижскую, не захотела с ней встречаться – ведь они же давно не ладили, а решила проследить. Видимо, она сразу сообразила что к чему и от душевой – а это мы знаем из показаний Коха – бросилась прямиком к Разгуляеву. Думаю, что именно ему первому она жаждала сообщить: вот смотри, ты ее до сих пор любишь, а она – убийца!

– А что, Разгуляев действительно любил эту танцовщицу? – спросил вдруг Кравченко. Голос у него был хриплым, простуженным. Мещерский за ужином все поддразнивал его: «Я старый солдат, Донна Роза, и-и-и-и не знаю слов любви…»

– Да, – за Мещерского ответила Катя. – И любит до сих пор. Помнит о ней. Я сама видела, своими глазами.

Повисла пауза. Мещерский осторожненько покашлял. «Так, инцидент исчерпан, – подумал он с великим облегчением. – Слава богу, они прекратили войну из-за этого синеглазого хлыща!»

– Кох видел, как Петрова шла к гардеробной Разгуляева, и описал ее Колосову хоть и образно, но весьма, думаю, точно – «торжествующее зло», – продолжил он чуть погодя. – Петрова была готова выдать свою соперницу с потрохами. Но в гардеробной, и это сейчас точно установлено следствием, Разгуляева не оказалось, он уезжал кататься на мотоцикле в ту ночь. А путь Петровой внезапно преградил Гошка. Он заметил ее у душевой, понял, что она обо всем догадалась. Он пошел за ней следом, хотел сначала просто… Ведь все, абсолютно все в цирке подтверждают: он относился к Петровой очень хорошо. Она заботилась о нем и о его брате, была Гошке как старшая сестра, но… Перед ним была совершенно другая женщина, незнакомая, ревнивая, жаждущая мести своей сопернице. Ну где было ему убедить, отговорить ее?