Все оттенки черного - Степанова Татьяна Юрьевна - Страница 84

– Убийства так ему и не доказали, не забывай. Я вот все думаю… – Катя напряженно уставилась на сахарницу, словно та могла подсказать ей что-то. – То, что я слышала там, во время их сеанса… Ящер все время повторял: «Она, она, женщина, Железная Дева…»

– Со скорпионом еще сравнивал, ты говорила, которого раздавить хотел. Типичнейший всплеск агрессивных эмоций, направленных на разрушение…

– Ну да, но говорил-то он о женщине. Объект, на который во время сеанса была направлена его агрессия, был «Она, Дева… снаряд мучений». А подозревают его в убийствах мальчиков на сексуальной почве.

– А кто этих извращенцев разберет, что у них на уме? Сегодня ему девчонку подавай мучить, завтра мальчика. Что ни говори, а связь вроде бы какая-то есть: всплеск агрессии. Какой цвет любви он тогда избрал? Красный, кровавый? Ну как раз, самое оно.

– Ты знаешь, складывалось впечатление, что он не хотел, сопротивлялся такому выбору.

– Ну, не знаю. Возможно, Колосов тебе не все рассказал, возможно, его подозрения что-то еще имеют под собой. И потом, эта кличка, данная Ищенкову учениками, – перед ними он тоже, оказывается, своих садистских наклонностей не скрывал. Ну и, наконец, новое убийство, дикое по своей сути, происшедшее как раз в тот момент, когда он находился неподалеку и…

– Вчера, когда ты лежала там, на траве у них, – сказала Катя, – он очень странно себя вел. Что-то молол такое… я даже подумала – у него температура.

– Перевозбудился, урод, – Нина презрительно скривила губы, – не на ту, гад такой, напал, я ему покажу убийства детей! А знаешь, странное дело: все, что мы про него узнали, пусть даже это и неправда… В общем, он померк в моих глазах. Ничего, кроме отвращения и неприязни. А ведь почти нравился сначала, а?

Катя задумчиво кивнула: Нина весьма точно выразила и ее собственную мысль.

После завтрака они коротали время в саду, чутко прислушиваясь, не раздастся ли какой подозрительный шум у соседей, где сейчас производились допросы. Но все было тихо. Около половины двенадцатого Нина решила сходить в магазин за хлебом. Катя хотела отправиться вместе с ней, но приятельница запретила: а вдруг Колосову срочно что-то понадобится? Сиди, жди.

Проводив подругу, Катя бесцельно слонялась по участку. Ей смертельно хотелось знать, что сейчас происходит на даче Чебукиани: там ли еще Колосов и следователь прокуратуры, с кем они беседовали, что узнали? Полуденное солнце припекало. Так и хотелось сбросить сарафан и остаться в купальнике, что Катя и сделала. Безделье и неизвестность крайне угнетали. Катя сходила за корзинкой и начала трудолюбиво собирать с кустов красную смородину: «Желе сварим, Нинке полезны витамины».

Делала она все чисто машинально, мысли ее витали далеко, а руки проворно сновали, обрывая алые спелые грозди. Она приблизилась к сараю. Тут на солнцепеке рос огромный смородиновый куст, похожий на шар. На него она и нацелилась. И вдруг заметила в зелени что-то пестрое. Катя осторожно раздвинула ветки. С той стороны забора на нее, не мигая, смотрел Антоша. Он прижался лицом прямо к деревянным планкам. Во взгляде его не было обычной настороженности, но не было и любопытства. Светлые глаза под белесыми бровями глядели внимательно и холодно. Одет он был в клетчатую рубашку, завязанную на животе узлом, и шорты.

– Привет, – Катя улыбнулась, хотя ей в то утро не очень-то хотелось улыбаться.

– Привет, – он словно ощупывал взглядом ее плечи и грудь, полуприкрытую розовым купальником.

– Что, смородины захотел? На, попробуй. – Она протянула ему сорванную гроздь. Ожидала, что он снова попятится, как зверек. Но мальчик потянулся, просунул между планками забора руку и взял ягоды.

– Хорошо тебе на даче? – спросила Катя.

Он молчал.

– Хочешь помочь мне собрать?

Он кивнул.

– Тогда айда, присоединяйся. Тут у тебя вроде дыра в заборе. Сам проломал?

– Нет, она была. Я нашел, – он наклонился и юркнул в кусты.

И вот он уже перед Катей, отряхивает голые коленки от земли и травы.

– Срывай аккуратно, смотри не раздави ягоды.

Мальчик начал рвать смородину сначала нехотя, по одной ягодке. Потом уже целыми горстями. Видимо, ему было смертельно скучно, и он просто не знал, как убить время. Катя чувствовала: вот подходящий момент поговорить с ребенком, спросить его о…

Но она ощущала какую-то необъяснимую скованность и нерешительность, ловя на себе его холодный, недетский, изучающий взгляд.

– С листьями не обрывай. Потом трудно сортировать будет. Дай я покажу, как нужно. – Она придвинулась к нему ближе. – Антоша, что у тебя с рукой такое? С левой? С ладонью?

Он повернул левую руку ладонью вверх. От мизинца к большому пальцу наискось протянулась багровая полузажившая ссадина, точно такая же, как у Смирнова и…

– Где ты так поранился? – тихо спросила Катя.

Он молчал.

– Кто это тебе сделал? Кто разрезал тебе руку, Антон?

– Никто. Я сам. Бритвой. Это не больно. – Он вскинул голову, посмотрел Кате прямо в глаза, потом протянул пораненную руку и… потрогал Катины волосы. – Мягкие. Как у моей матери. Только она их светлым красила.

Катя начала снова собирать ягоды.

– Ты маму, наверное, часто вспоминаешь? – спросила она.

– Нет. Она в земле. Мертвая.

– А отца… Антоша, ты отца простил?

Он молчал.

– Антон, ответь мне, пожалуйста.

– Нет. НИКОГДА ЕГО НЕ ПРОЩУ.

– Антон, а у Юлии Павловны тебе хорошо?

– Я буду жить с ней. Я решил.

Детский голосок, и взрослый тон, и этот взгляд… у Кати сжалось сердце.

– Ты в военном городке, в гарнизоне раньше жил, да? Много у тебя там друзей осталось?

Он нехотя кивнул.

– А не хотел бы к ним вернуться?

– Куда? В интернат, что ли?

– Так плохо там было? Конечно, жизнь в интернате не сахар. Антон, а вот расскажи: у вас в гарнизоне своя средняя школа была или вы куда-то в город ездили? – Катя чувствовала: нелепо спрашивать его о таких банальностях. И вообще, учился ли он в школе, судя по его заторможенному виду? Но надо было говорить с ним, не молчать. Он и так все время молчал: один – среди взрослых, зеркало и одновременно жертва их отношений, непонятных, жестоких, а нередко и просто чудовищных – как убийство его матери, как эта вот рассеченная бритвой детская ладонь…