Венчание со страхом - Степанова Татьяна Юрьевна - Страница 97

Опыты с животными начались у нас два года назад. Поначалу было очень тяжело, мы шли на ощупь в темноте. А потом стало еще хуже: в государстве нашем началось сами знаете что, из-за нехватки средств биохимическую лабораторию закрыли, программы начали свертываться, все в нашем институте полетело вверх тормашками.

А тут еще с Резниковым произошла трагедия – он погиб в автокатастрофе. Короче, когда все это произошло и лаборатория прекратила свое существование, когда профессор Горев уехал в Штаты и выбил у фонда Мелвилла для нас гранты на продолжение своей программы, мы с Шуркой решили – будем во что бы то ни стало продолжать опыты с Эль-Эйч. Ольгин тогда же забрал у фармакологов всю партию забракованного препарата, и мы начали свою собственную программу.

Но мы испытывали препарат исключительно на антропоидах. Клянусь вам, я и представить себе не мог, что Шурка в это же самое время параллельно испытывает этот стимулятор и на себе. Я знал, что ему этого хотелось, – что греха таить? Но что он уже делает это – нет. Да если бы я только догадался, я бы никогда ему этого не позволил! Никогда. И он это знал. Потому и прятался, как вами установлено, по лесам, таился от нас, делая все украдкой.

– Значит, вы, Олег, будь вы в курсе, не позволили бы ему проводить над собой подобные варварские эксперименты? – уточнил тогда Никита. И надолго запомнил взгляд Званцева. В нем мелькнула яркая насмешливая молния. И тут же пропала. Однако тон, которым физиолог ответил: «Что вы, да как же я мог позволить ему терпеть такую боль? Я же друг его!» – был самый сердечный и искренний. Взгляд говорил одно, тон – другое. Колосов отметил это про себя и с разрешения следователя начал далее допрашивать Званцева лично: – Какое именно действие оказывает препарат на подопытных шимпанзе?

– Разное. Каждый раз мы делали сканирование мозга. Но сначала нужного результата не добивались. Мы начали сразу с больших доз: с шести миллиграммов, и две обезьяны у нас погибли от болевого шока. Болевой синдром – это основной побочный эффект Эль-Эйч, – объяснил Званцев. – И с этим ничего поделать нельзя. Нервные центры остро реагируют на раздражитель, организм защищается. И вот тогда другую серию опытов с Хамфри и Чарли мы начали с микроскопически малых доз. Однако от Чарли нам вскоре пришлось отказаться. У него слабое сердце, он не выдерживал нагрузки.

– Это он под действием препарата потерял страх перед змеями? – хмуро осведомился Никита.

– Совершенно верно. Наступила мгновенная блокировка центра страха. Но с памятью нам мог помочь только Хамфри – тренированный, выносливый, настоящий цирковой.

– То, что вы с ним делали, как он у вас выл там в клетке – я же слышал, это… это бесчеловечно, – Колосов покраснел. – Садизм это, вот что. Истязание на языке Уголовного кодекса.

Званцев тоже покраснел как рак. Какая-то язвительная отповедь уже трепетала на его языке, но следователь мгновенно погасил зреющую ссору:

– Мы не будем пока вдаваться в моральные оценки происшедшего. Мы должны разбирать и оценивать только голые факты.

– Факты… – Званцев презрительно сощурился. – С Хамфри мы тоже начинали с малых доз. Потом Ольгин настоял, чтобы мы их увеличили. В последний раз мы дошли до максимума. Однако делали инъекции с определенной очередностью, через определенное количество времени. Так достигался наилучший вариант при сканировании. Видимо… этот же вариант был повторен Ольгиным и на себе: серия инъекций, строгий временной график, а затем наступал результат. Какой – не знаю, не спрашивайте. Ведь я и понятия не имел об этом, даю слово!

– Мы верим вам, – успокоил его следователь. – Но что же будет дальше?

– Ничего. А что может быть дальше? На нашей программе теперь поставлен крест. Да и препарата у нас нет больше. – Званцев снова встретился взглядом с начальником отдела убийств.

– А как все же действует этот стимулятор на человека? – спросил тот.

– Вы же видели Ольгина тогда. Ах нет, он не успел ввести себе нужную дозу! Вы ему помешали, Никита Михайлович. Вот что значит не вовремя поторопиться. А мне откуда же это знать? Я только за своих антропоидов в ответе. А у них реакции были разные. Малые дозы вызывали сильное возбуждение, иногда агрессию, средние – мощный болевой синдром. А на последнем эксперименте мы вообще столкнулись с резким понижением кровяного давления, словно при обмороке, в который обезьяны, к счастью, не падают. А как бы развивалась дальнейшая картина, гадать не хочу.

– Я побывал в вашем музее, все осмотрел там. – Следователь помолчал, глядя в окно. – Ну, учитывая предмет, которым Ольгин обычно убивал свои жертвы, – это ископаемое рубило, обстановку, сам способ совершения преступления – разбитые черепа, извлечение мозга… А нельзя ли предположить, что он под воздействием этого самого наркотика воображал себя ну, скажем… кем-то из той сферы, которой он занимался как специалист. Ведь предметом его исследований был древний человек. Вот на этой самой почве у него и развился причудливый психоз подражания, заставлявший его действовать именно таким образом, каким действовали наши дикие предки. – Он смущенно покашлял и вопросительно взглянул на Званцева, словно ища поддержки и одобрения.

– Ну, по этому поводу я ничего сообщить не могу, – сухо отрезал тот. – Но вы снова впадаете в ошибку. Эль-Эйч – не наркотик. Это стимулятор генетической…

– Ясно, ясно, мы поняли, – заспешил следователь. – Но при проведении Ольгину судебно-психиатрической экспертизы неминуемо встанет вопрос о его вменяемости в момент совершения им убийств под действием этого самого стимулятора.

– Это вопрос не по моему адресу. – Званцев пожал плечами и снова, в который уж раз, покосился на начальника отдела убийств. И тот отметил этот острый, преисполненный загадочного смысла взгляд физиолога.

Подробности этих вот долгих и тягостных допросов прошлых недель и обсуждались теперь сыщиками в их прокуренном тесном кабинете дождливым летним вечером.

– Доказательств его вины вполне достаточно, – вещал Коваленко. – В прокуратуре мне так и сказали – и куратор, и зампрокурора, что санкцию на его арест давал. Все, вместе взятое, дает весьма убедительную картину происшедшего. Плюс его задержание с поличным. Твое задержание. Плюс показания Суворова и Мещерского: ведь мы теперь знаем наверняка – непосредственно перед убийствами художницы в Брянцеве и Балашовой в институте Ольгин принимал дозу этой хреновины. А как с Калязиной было – тоже несложно теперь догадаться. Алиби у него на тот день нет. Говорит, что уезжал накануне в Москву, в институт, работал вместе с Балашовой. Так она теперь свидетельствовать с того света не придет. А вот вахтерша его отчего-то в тот день в институте не заметила. Он объясняет это тем, что всегда заходил в здание с черного хода. Так кто же ему поверит, а? Только не я. Да даже то, что он отказывается назвать нам точные даты приема препарата, – это тоже против него играет! Конечно, что он, дурак, что ли, такие козыри нам в руки давать – даты! «Помню – не помню» гораздо удобнее тактика.

Но мы-то, Никит, ведь однозначно из всей этой разношерстной мозаики теперь можем сложить вполне ясную картинку: ЭТО ОН, И НИКТО ДРУГОЙ. Он соединил в себе ВСЕ штрихи в этом поганом запутанном деле. Все.

Колосов достал из пачки сигарету, потянулся за зажигалкой. Кивнул вроде одобрительно – и по воздуху поплыли кольца фиолетового дыма.

– Я хочу с ним побеседовать по душам, Слава, – сказал он, затягиваясь. – Как ни странно, но за последние годы это практически единственный человек, разговор с которым нужен мне как воздух.

– А все уже сказано. И потом, от него без адвоката слова теперь не добьешься. Знаешь, кого он себе адвокатом нанял?

– Знаю. Это очень интересное дело, Слава. – Колосов легко поднялся. – У него было необычное начало. Странное. И… или я ничего не смыслю в нашей работе, или… у этого очень странного дела будет очень странный конец. Потому мне и хочется сесть напротив этого типа, вот так, как я сидел напротив тебя, и…