Венчание со страхом - Степанова Татьяна Юрьевна - Страница 75

Знакомым холодом стянуло затылок. Катя провела по лицу ладонью, словно пытаясь смести с него нечто, мучившее ее вот уже целый день. Оглянулась на спящего китайчонка, погасила ночник и выскользнула в сад.

– Вся сила не в плече, а в кисти. Вот здесь, – донесся от костра уверенный голос Павлова.

– Вот зараза, как это я… действительно ведь до риз напился, – это Кравченко бормочет, запинаясь.

– Да, Вадя, красиво он тебя уложил, ничего тут не попишешь, – резюме Мещерского. – А ты наперед не хвастай.

Катя прислушалась: Кравченко, выходит, продул свой армрестлинг или как там его. Павлов победил, он…

– Катя, вы что тут в одиночестве? – Он стоял перед ней, преграждая путь. Слегка потирал левой рукой правое запястье и смотрел в упор, не отводя взора.

– Мальчик уснул. Не шумите, пожалуйста.

– Да его из пушки не разбудишь.

– Я забыла. Верно.

– Винограда хотите?

– Вы меня все время, Виктор, пытаетесь чем-то угостить.

– Это разве плохо?

– Нет, просто я сыта. Спасибо. Нам пора.

– Вы что, ехать хотите?

– Да.

Павлов чуть усмехнулся.

– Сейчас? Ну, я бы сейчас не пустил за руль ни того ни другого. Небезопасно это. И сам не сел бы.

Катя оглянулась на своих приятелей: да уж. В этом ты, несомненно, прав.

– Поздно уже, – она терялась под его упорным взглядом. – Который час?

Он закинул голову, посмотрел на звезды, горохом высыпавшие на непроглядном небе.

– Час, половина второго. Какая разница? Ночь.

– Ночь… Но нам возвращаться надо. И потом, есть еще кое-что важное, мы совсем забыли, зачем сюда приехали.

– Это важное на Речной улице?

– Да.

– Вы по-прежнему занимаетесь тем делом?

– Каким делом?

– Здешним страхолюдом-детоубийцей?

– По-прежнему. Мы его скоро поймаем.

– Скоро?

– Да.

Павлов все смотрел вверх, на звезды.

– У ребят хмель пройдет. Утречком окунутся, вообще как рукой снимет. Но сейчас им с колесами не справиться, – сказал он тихо. – Вы, Катюша, пойдите лучше отдохните. Там в комнате есть еще один диван, там все приготовлено – и плед, и подушка. Проводить вас?

– Нет, нет, спасибо.

Он смотрел на нее все так же настойчиво, насмешливо и печально.

– Не надо волноваться. Я же сказал – пальцем не коснусь. Мое слово твердо.

Катя вернулась в дом. Скинула босоножки. Забралась с ногами на диван, свернулась калачиком, напряженно вглядываясь в тьму за окном. Исступленно стрекотали цикады. На станции прошел поезд, загудел в ночи. «Я все равно тут не усну. Не могу, не должна. Потому что мне надо… надо…» Голова ее клонилась все ниже, ниже, ткнулась в теплую подушку. И не было уже сил оторвать ее от этих мягких, пахнущих мылом глубин.

Через минуту Катя уже спала, ровно дыша. Ей снились грядки, усеянные клубникой. Ало-зеленые грядки до самого горизонта.

Пробудилась она от того, что кто-то тихонько потряс ее за плечо. В сонно-перламутровом мареве перед ней плыло лицо склонившегося над диваном Кравченко.

– Эй, соня, вставай. Смотри, какая благодать. Поехали купаться.

– Сколько сейчас времени? – прошептала Катя.

– Начало шестого. Утро – загляденье. Птички поют. Вода как парное молоко сейчас. Поехали, ну!

– Ты с ума сошел… Все развлекаешься… Говорил, наведем тут порядок… арбайтн, а сам… а я, я сплю… – и она снова провалилась в теплую ласковую дрему.

Однако, сколько продолжалась эта самая нирвана, она так и не узнала – двадцать минут, полчаса. Неоспоримо было только то, что Кравченко и Мещерский действительно уехали освежаться на канал, время близилось к шести, а потом раздался тот самый звук, от которого она окончательно проснулась. Открыла глаза и приподнялась на локте. Это было нечто необычное, испугавшее ее еще там, во сне, – сдавленный вопль, тонкий вой, плач.

Катя спустила ноги с дивана.

– Эй, кто-нибудь! Где вы все?

Тишина. Она кое-как застегнула босоножки, оправила смявшийся сарафан. Вышла на террасу и увидела, что постель Чен Э пуста.

– Эй, Виктор, где вы все?

И снова ей никто не отозвался. Катя спустилась в сад. На траве, на листьях деревьев дрожали капельки росы. Утро было пепельным, туманным, но очень теплым. Сквозь туман на востоке пробивались первые лучи солнца. В глубине сада заливисто радовалась жизни какая-то птаха. Под яблоней бегала серенькая трясогузка.

Катя осторожно обогнула дом – опять никого. И вдруг позади нее сильно хлопнула калитка. Она обернулась, миновала кусты смородины. По дороге от калитки несся Чен Э – в спальной пижамке, в тапочках на босу ногу. Внезапно он повернул назад и заметался вдоль забора. Лицо китайчонка утратило смуглоту, теперь оно было белым с желтизной, испуганным, по щекам текли слезы, но он молчал. Он то беспомощно взмахивал руками, то прижимал кулачки к груди, а то вдруг принимался колотить по забору. И тут, глядя на ребенка, Катя внезапно вспомнила, ее осенило: «Крюгер, ведь про него говорил тот мальчишка, Кешка говорил нам с Ирой, вот кто!»

Увидев Катю, Чен Э издал короткий горловой звук, бросился к ней, схватился за сарафан, потянул куда-то, отчаянно жестикулируя.

– Чен, что стряслось, что такое?

Его ручки мелькали. Катя наклонилась, напряженно следя за этой беззвучной речью. Так: вот это «побежали», это непонятно, дальше вроде «мальчик», снова непонятно. Он тянет ее к калитке. Но ничего не понятно! А вот это «сердце мое». Катя подняла руку ладонью вниз. Так делал Павлов, призывая Чен Э к тишине.

– Помедленнее, ради Бога, я никак не могу за тобой уследить.

Он снова повторил: среди незнакомых жестов опять были: «мальчик», «побежали», «сердце мое». Катя стиснула его ручонки.

– Сердце мое – это папа, да? Павлов? Что случилось? Какой мальчик?! За ним побежали, да?! Кто? Он? Сердце…

Она почувствовала дурноту, словно кто-то ударил ее в живот так, что дыхание перехватило. В глазах потемнело, и ноги налились свинцом. Нет, нет! Мало ли что она там вчера напридумала и с этой фирмой, и с тем путем на Речную улицу, и с тем лекарством, употребляемым как синтетический наркотик кем-то там, в другой жизни. Нет!! А вокруг клубился страх, тот самый, который она пережила только раз в жизни, когда еще работала следователем, животный, леденящий душу ужас смерти. Он пригибал ее к земле и сейчас, парализуя волю, отнимая силы. Но надо было идти. А помощи ждать не стоило, ибо она осталась одна в этом благоухающем утренней свежестью саду.

Они выбежали за калитку. Чен Э тащил ее по дороге, проскользнул между двумя участками в узкую щель меж заборов, нырнул в кусты боярышника. Здесь, оказывается, начинался спуск в неглубокий овражек, на дне которого журчал тощий ручеек. Овражек скорее всего образовался из старого окопа, оставшегося еще с тех времен, когда во время войны на подступах к Москве рыли оборонительные укрепления.

Катя спрыгнула в овраг, подвернула ногу и едва не упала в обморок: ей вдруг почудилось, что это тот сон ее продолжается, про клубничные грядки: алое на зеленом. Но это был не сон, алое было прямо перед ней на листьях низкого кустарника. Катя коснулась их, еще не веря – кровь, свежая кровь на глянце листвы. Откуда-то сбоку донесся сдавленный, исполненный муки стон, а следом уже издалека шум, треск ломаемых кустов, еще что-то жуткое. Катя застыла на месте, не в силах двинуться вперед. «Ну же, давай, дура, трусиха несчастная, давай же!» – подгоняла она себя. Но слова падали в пустоту, потому что ноги ее не слушались команды. Ребенок судорожно схватил ее за руку, потянул вперед, и только от этого живого прикосновения в ней словно что-то оттаяло. Катя двинулась, сначала медленно, потом быстрее, еще быстрее. На склоне оврага в кустах лежало что-то черное, большое. Вдруг вверх взметнулась перемазанная красным рука, вцепилась в ветки. И Катя увидела Жукова-старшего. Он скорчился, приник к земле, а из-под него по бурой глине расползлась алая густая лужа. Лицо юноши было серым, открытые глаза лихорадочно блестели.