Венчание со страхом - Степанова Татьяна Юрьевна - Страница 106

И тут мы подходим к самому главному вопросу: получается, что Павлов, не будучи сотрудником НИИ, прекрасно был осведомлен о результатах опытов с препаратом Эль-Эйч. На выяснение этой версии, Кать, мы потратили столько сил, что… И что оказалось?

После окончания института имени Патриса Лумумбы Павлов три года по распределению работал в Кабуле в нашем торгпредстве. Тогда в Афганистане находились еще наши войска. И он в группе других сотрудников занимался закупкой и транспортировкой лекарственных препаратов для дислоцированных там военных госпиталей.

В 1990 году его перевели на работу в Пакистан. И снова, как нам и подтвердили в Министерстве внешней торговли, Павлов принимал участие в переговорах о заключении целой серии контрактов с пакистанскими и индийскими фирмами – производителями лекарственных средств о поставках в нашу страну для нашей фармацевтической промышленности. В том числе и о поставках диметилприптамина.

Там же, в Пакистане, он и познакомился с приехавшим туда в командировку сотрудником НИИ изучения человека, ныне покойным, Валерием Резниковым. А уже два года спустя, когда, уйдя с госслужбы, он организовал вместе с компаньонами свою собственную фирму, не только туризм, но и торговля лекарствами стала значиться в ее деловом активе. Тогда, в 91-м, на туризм в качестве прибыльного дела особо рассчитывать еще не приходилось, а вот на лекарствах, тем более на сильнодействующих, редких, дефицитных, можно было сколотить состояние.

Турфирма «Восток» пыталась крутить именно такой двойной бизнес. Именно тогда, по просьбе руководства института и при деятельном посредничестве Балашовой, Павлов, используя свои прежние пакистанские связи, и доставал для биохимической лаборатории НИИ компоненты для находящегося там в разработке стимулятора памяти пожилых людей – будущего Эль-Эйч. И впоследствии активно интересовался и самим конечным препаратом: авось в бизнесе пригодится.

Но… с бизнесом у него все разладилось. Не пошло, как говорится. Надежды разбогатеть лопнули, и он начал подумывать о другом способе.

Об опытах на шимпанзе Павлов знал наверняка, впрочем, как и многие в институте. Тот же Званцев мог проговориться. Но, будучи человеком очень наблюдательным, да к тому же хорошо знавшим своего приятеля Ольгина – они давно были знакомы, Павлов заметил в поведении антрополога нечто необычное и догадался, каким именно способом тот над собой экспериментирует. Это тоже сложности особой не представляло: Суворов вон догадался, опять же Званцев, да и Юзбашев кое-что подозревал.

В общем, племянничек посчитал, что такого удачного случая завладеть наследством, а самому выскочить сухим из воды больше не представится. Если по-умному свалить все убийства на наркомана-ученого, которого или подведут под «вышку», или упрячут в больницу как опасного маньяка, никто и не догадается об основном мотиве, главной пружине всего затеянного кровавого фарса.

В принципе он не смог предвидеть только одного, что действие Эль-Эйч на человеческий организм в конце концов станет нам известно. Я думаю, он, готовясь к преступлению, тайно приезжал в Новоспасское, проникал на территорию базы через пролом в заборе, наблюдал за Ольгиным и знал, что тот не способен двигаться после приема дозы препарата. Но вот что кто-то добровольно повторит этот опыт на себе… – Никита покраснел и с надеждой воззрился на Катю. Но та так и не оторвалась от блокнота. Рука ее аккуратно выводила там строчку за строчкой.

– Все, короче, можно объяснить таким вот образом: умный хладнокровный негодяй, корыстный мотив, наследство, далеко идущий расчет, обдуманность действий, инсценировка серийных убийств, какой еще не знала криминальная наша практика, но… из этой ясной картины выпадают две самые существенные детали его поведения: усыновление глухонемого ребенка и то, что он спас жизнь тем двум мальчишкам в Братеевке, тоже вполне осознанно кинувшись за них в драку с убийцей Крюгером. И это… Я все понять, Кать, не мог: как он отлучался из дома среди ночи, оставляя ребенка одного? А он ему, оказывается, давал сильное снотворное – берлидорм. Мальчишка и спал как сурок половину суток. А проснется – папа уже вот он, рядом, после дела вернулся.

– Там был берлидорм, – Катя произнесла это тихо-тихо. – Я помню: белая коробочка на окне. Маленькая.

– И тем не менее, несмотря ни на что, ребенка он своего любит. Очень любит, Катя. А с Крюгером… да ты сама свидетельница, ЧЕМ мы ему, гаду, обязаны. Раскрытым делом. Задержанным педофилом-детоубийцей. Спасенными людьми. Черт! – Колосов ударил кулаком по столу. – Черт! Я как во тьме кромешной сейчас, Катька, понимаешь? Так же как и ты, слышишь? Не знаю, ничего не знаю. Потерял что-то такое, без чего… веру, что ли? Я ж его допрашивал, и он мне тогда выдал: «За что, мол, он (убийца) тетку мою прикончил? Знаешь ли ты это?» А это ведь мой вопрос, мой! Я все время в этом дерьме копаюсь: почему, да зачем, да что его заставило так поступить? Что он думал, на что рассчитывал… А Павлову тогда важно было только одно: не догадались ли мы об истинной подоплеке дела? Работает ли его инсценировка, пудрит ли он нам мозги по-прежнему?

– Не ты один ошибался, Никита. – Катя закрыла блокнот, поднялась. – Мы все.

Он тоже поднялся. Посмотрел в окно.

– Поедешь со мной сейчас?

– Куда?

– На Петровку. Его Москва, пока свой эпизод по институту отрабатывает, там в изоляторе содержит. Мне следователь беседу с ним разрешил.

– Хорошо. Поедем.

Он скривил недовольную мину: заладила тоже – хорошо, хорошо, как кукла на батарейке!

– Ты ж об этом деле обязательно написать хотела! Ну вот и поедем к нему, спросим его самого. Ты спросишь!

– Поедем, Никита. Ты только не кричи, я же не глухая.

У бюро пропусков их поджидали колосовские коллеги из отдела убийств Московского уголовного розыска. Вместе с ними они миновали ворота, пересекли усыпанный желтыми листьями внутренний дворик и вошли в здание изолятора.

– На последний этаж надо подняться, – Колосов хотел было пропустить ее первой на лестницу, но Катя вдруг остановилась.

– Я не пойду, Никита. Не могу.

Так она и осталась одна на площадке первого этажа. Тяжело оперлась на перила. Смотрела только вниз, на выщербленную плитку пола.

Павлова ввели в наручниках.

– Здравствуй, майор, – сказал он, окинув Колосова взглядом. – Снова мы свиделись. Ничего, что я тебе по старинке «тыкаю»? Может, мне это уже не полагается?

– Ты сам себе устанавливаешь, что тебе полагается, а что нет, – отрезал Колосов.

– Победу пришел праздновать?

– Нет.

– Вот и я к тому. Рановато. Все впереди у нас с тобой. – Павлов сел на привинченный стул.

– На твоей «спецодежде» обнаружена кровь всех четырех жертв. С результатами экспертизы тебя следователь завтра ознакомит, а я тебя по старой памяти предупреждаю: думай – молчать дальше тебе или говорить.

Павлов выпрямился. Кулаки его сжались. Но он быстро овладел собой.

– После убийства Балашовой ты ведь эту свою резину защитную в институте оставил, – Никита говорил медленно, – вынести уже не мог незаметно, а потому спрятал. Бежал-то, чтоб тебя в таком виде не срисовали, так? Надо было нам, конечно, все здание тогда обыскать, весь массив, глядишь, и нашли бы твой окровавленный костюмчик, Витя.

– Там, где я спрятал, не нашли бы.

– Не скажешь куда? Теперь-то все равно уж.

– Нет. Место больно хорошее, – Павлов дерзил. Серые глаза его холодно блестели. – Глядишь, пригодится еще.

– Ничего тебе не пригодится больше, – Колосов смотрел мимо него. – Крест можешь на себе ставить. Все закончилось.

– Думаешь, мне «вышку» дадут?

– Мы постараемся, чтобы дали.

– Не дадут. Не те времена. Мораторий у нас на «вышку», слыхал я, газетки читал… Хотя, знаешь, майор, если я с тем подонком, ну этим педиком, в тех местах встречусь, может, кто-то один из нас на свет Божий глядеть останется.