Улыбка химеры - Степанова Татьяна Юрьевна - Страница 65

Засада из дома на Пятницкой была снята только в пятом часу утра, когда из дежурной части главка пришло сообщение о найденном на двенадцатом километре Рублевско-Успенского шоссе свежем трупе с явными признаками «разборочной расправы»: руки связаны и налицо два пулевых ранения в грудь и контрольное – в левый висок. Уже тогда они с Обуховым почувствовали, что дело неладно. А когда почти сразу пришли результаты дактилоскопии трупа и стало ясно, что убитый – Николай Дьяков-Легионер, они окончательно поняли, что их опередили.

Это было классическим концом классической разборки, как сказал Обухов: «крот» был ликвидирован, концы обрезаны. И кто же мог за всем этим стоять, как не…

Колосов смотрел на Катю: господи, ну, что она там лепечет? Какие-то факты, какая-то семья, какая-то Марина Салютова… Какая теперь может быть семья? Неужели не ясно, что дело казино рухнуло? Закончилось. И закончилось не ими. А тем, кто даже из тюрьмы способен нанести такой вот сокрушительный, ошеломляющий удар…

– Дай мне протокол осмотра места, – услышал он настойчивый Катин голос. – Я хочу сама посмотреть. Что-нибудь вы там нашли, ну?

– Гильзы, – ответил он и отметил, что Катя сразу же умолкла – поняла наконец, – две стреляные гильзы от «макарова». На этот раз те, кто прикончил «крота», а судя по следам на снегу, их там было двое, даже не позаботились, чтобы найти их и забрать. Для них и для Миловадзе это уже не важно.

Катя вернула фотоснимки. В это время в дверь кабинета заглянул оперативник с какими-то бумагами.

– Никита Михалыч, посмотри, факс только что пришел из прокуратуры, – сказал он. – Копия вчерашнего допроса Миловадзе.

Пока Никита читал копию протокола, Катя медлила в дверях – ну? А может быть… А вдруг?

– Он все полностью отрицает, – Никита оторвался от бумаги. – Все. Внаглую. На все вопросы о Салютове, о казино, об убийствах отвечает «нет». А Дьякова-Легионера и того, что он с ним сидел три года в одной колонии, даже «вспомнить» не может. «Кто такой?» – интересуется у следователя. Конечно… на таких наших нынешних доказательствах против него он вполне может разыгрывать из себя святую невинность.

Катя открыла дверь: нет, чудес не бывает. Этот Миловадзе-Хванчкара, которого она никогда в глаза не видела и, слава богу, никогда не увидит, наверное, очень хитер. Хитер, жесток и умен. Гораздо умнее их и потому…

Значит, это все-таки разборка. А ей на какой-то миг показалось… Нет, нет, ей просто показалось. Она вспомнила, с какой неохотой в тот самый первый раз слушала Никиту. Ей так претило слово «разборка». Все это происходило так далеко от нее – на Луне. Да, видно, сердце не обманешь. И Кравченко тоже оказался прав, когда отговаривал ее.

Она шла по коридору розыска. А в голове вертелось: значит, это все-таки разборка, и все концы уже обрезаны, и «крот», почему-то оказавшийся Легионером (почему? как они это-то узнали?), мертв… И чудес на свете не бывает, потому что…

– Пропустите меня! Да пропустите же… Мне срочно нужно с кем-то поговорить – со следователем, с начальником вашим. Да какой еще, к черту, пропуск, какой паспорт… У меня нет паспорта, я его забыл… Да пропустите же меня!

Кто-то скандалил на проходной розыска. Возможно, жалобщик-сутяга. Его не пускали в управление без документов. А он словно не понимал увещеваний постового, не понимал очевидного, что пропуска заказываются вот тут рядом за углом, в бюро пропусков, при предъявлении паспорта.

Катя, проходя мимо, машинально заглянула на проходную. Кто там так кричит? Он пьян, что ли? Или не в себе? Что ему нужно? Заглянула и остановилась, увидев рядом с постовым… Филиппа Салютова. Он что-то горячо, почти истерически доказывал невозмутимому молоденькому сержанту – своему ровеснику. Катя сразу узнала Салютова-младшего. Он по-прежнему был в своем пальто, правда, теперь эта некогда дорогая и стильная вещь была испачкана и измята, словно старое одеяло.

Глава 33. ДОНОС

Катя замерла в нерешительности: как поступить? Подойти к ним? А вдруг Филипп ее узнает? Но и уйти к себе, оставив его здесь, в проходной розыска, тоже невозможно. Что ему нужно здесь? Что с ним? Знает ли он о смерти своего приятели или еще нет?

– Почему не пропускаете? – спросила она сержанта, подходя к КПП. – Гражданин, вы к кому? По повестке?

Филипп Салютов оглянулся и… Через мгновение Катя вздохнула с облегчением: он ее не узнал. Конечно же, нет! Там, в баре на улице Суворова, не хватало света, да и все его внимание тогда поглощал разговор с Эгле…

Однако спустя еще секунду она почувствовала и нечто другое – сильное беспокойство, дискомфорт. Их взгляды с Салютовым-младшим снова встретились, и ей показалось: ее подхватывает какая-то волна – мутная, мощная, стремительная. Подхватывает, тащит, несет за собой. И такое впечатление рождал этот вот юнец. Его взгляд напомнил Кате взгляд наркомана, лишенного дозы, – все то же истерическое лихорадочное исступление. Последняя грань ломки.

– Сержант, пожалуйста, пропустите его, – поспешно сказала Катя дежурному. – Вот, по моему удостоверению. Я сама потом выпишу ему пропуск. Или Колосов закажет через бюро пропусков.

Однако на упоминание фамилии начальника отдела убийств Салютов-младший никак не отреагировал. Казалось, он вообще не воспринял Катиных слов. Его пришлось тронуть его за рукав пальто. Шерстяной ворс на ощупь оказался насквозь промокшим. Да и все пальто выглядело так, словно его вываляли в снегу, – полы обвисли, нескольких пуговиц спереди не хватало.

– Вы к кому? – повторила Катя. – По какому вопросу?

– Мне срочно надо сделать заявление. – Филипп недоверчиво оглядывался, словно сам с собой решал, что же ему здесь, в этих стенах, делать дальше, куда обращаться. – Я хочу сообщить… я хочу дать показания.

– Ну, раз так, пройдемте. – Катя повела его на первый этаж в розыск по узкому коридору, куда выходили двери всех кабинетов, где возле пульта дежурного красовался стенд спортивных достижений команды УУР и висела вечная Доска почета с фотографиями оперативников в парадной форме. Но ничего этого Филипп словно и не заметил. Катя открыла дверь колосовского кабинета, откуда вышла пять минут назад, и пропустила Филиппа вперед.

А дальше была краткая немая сцена. И ее словами не опишешь. Катя по-хозяйски придвинула Салютову-младшему стул (Колосов в эти мгновения просто разглядывал его, как статую в музее). Потом она сняла со шкафа пишущую машинку, вечно пылившуюся без дела, потому что Никита печатал с грехом пополам и всегда спихивал эту процедуру на подчиненных.

Катя водрузила машинку на стол, взяла чистый бланк протокола допроса и приготовилась печатать. Тем самым давая понять им обоим, что она никуда не уйдет и что роль «секретаря» на этом допросе принадлежит ей безраздельно.

Она видела: Филипп Колосова узнал.

– Я пришел к вам, – произнес он. – Я должен сделать заявление.

– Какое? – спросил Никита. – Во-первых, здравствуйте, Филипп. Садитесь. Рассказывайте. Что-то случилось?

– Да, случилось. Я хочу сообщить: пропал мой товарищ. Его нет уже почти сутки. Я его везде искал. Но он пропал. – Салютов-младший впился взглядом в пачку фотографий, все еще лежавших перед Колосовым. – Вы, кажется, с самого начала ведете это дело, дело по казино моего отца… А я хочу сделать заявление, дать показания. Но сначала… – Он протянул руку к снимкам. – Что это? Это же…

Снимки из его разжавшихся пальцев веером рассыпались по полу, как карты из колоды. Катя со своего «секретарского» места наблюдала за ним. Лицо Филиппа стало пепельно-серым.

– Где вы его нашли? – глухо спросил он. – Когда?

– Сегодня в пять утра на обочине Рублевско-Успенского шоссе на двенадцатом километре, – ответил Колосов.

– Я знал… Я знал, чувствовал, что его убили. – Филипп нагнулся, собрал фотографии. Когда он выпрямился, Кате почудилось, что в этом тесном прокуренном кабинете с зарешеченным окном и сейфом, смахивающим на стальной гроб, словно снова поднимается, вздыбливается как гора та приливная волна – серая, мутная, сметающая все на пути. И опять ее до крайности поразило и даже напугало, что это тягостное ощущение ассоциируется у нее именно вот с этим худым, бледным парнем, почти ее ровесником по годам, показавшимся ей в их первую встречу таким… Каким же? Катя внезапно поймала себя на мысли: больше всего на свете ей сейчас хотелось уйти, вырваться отсюда. Оставив их друг против друга задавать вопросы и отвечать на них, потому что все то, что она сейчас услышит и чему станет свидетельницей, не что иное, как…