Темный инстинкт - Степанова Татьяна Юрьевна - Страница 91

– Но Марина Ивановна наверняка боролась, когда ее душили. Ведь под ее ногтями могли остаться фрагменты кожных тканей, кровь нападавшего. – Мещерский насторожился.

– А ты, мил друг, обращал внимания на ее руки? – Сидоров скорчил кислую гримасу. – Вот то-то. Я даже специально у ее братца уточнил: у Зверевой никакого маникюра. Ногти коротко острижены, до самых подушечек. Братец ее сказал – она так с молодости привыкла. Маникюр, мол, играть мешает. Это, мол, характерная особенность всех профессиональных музыкантов. Нет, братцы, в этом деле нет легких путей и подсказочек тоже не существует. Не надейтесь. Это я еще там, на первом нашем жмурике у колодца усек. Тут у нас такой кроссворд… – Он снова вздохнул, да так, словно вез на себе непосильный воз. – В Москве вашей, столице, уже сегодня известно будет, кого тут у нас угрохали. Так что выводы и там сделают, причем на самом верху. А когда верхи к нашим делишкам интерес начинают проявлять, а тем паче – недовольство, пощады, парни, не ждите. И понимания тоже. Выволочку все капитальную получим.

– Ладно, не пугай раньше времени, у нас и так душа в пятках, – оборвал его Кравченко. – Лучше по делу давай. Еще что-нибудь узнали твои каналы?

– Ну, насчет фонда Зверевой – да, существует такая лавочка благотворительная под ее патронажем. При Российском музыкальном обществе. Особняк у них, сообщили, шикарный, заново отремонтированный, в центре – улица у меня записана. Вроде и правда деткам-сироткам они там помогают. Времени для выяснения было маловато – они по справочнику, наверное, шуровали. Но все равно это туфта. Какое к нашему паскудству отношение ее благотворительность имела? Ребята из управления Южного округа не поленились, коллегам в область звякнули, те в Люберцы звонили. Фонд Зверевой действительно в этом году закупил для тамошнего роддома оборудование за границей. А вот по поводу Краскова Марина Ивановна наша, покойница, что-то напутала.

– То есть? – Кравченко, казалось, не слушал, снова перечитывая письмо.

– Ну там сейчас никакого детского дома нет. Был, но давно. Его еще в семьдесят пятом расформировали.

– А кому же тогда Майя Тихоновна отвозила туда деньги? – удивился Мещерский.

– Да никому, наверное. Вернее, если и отвозила, да только не в Красково, куда-нибудь еще. Они обе перепутали. – Сидоров махнул рукой. – Да муть все, я же говорю. Ну при чем это-то здесь?

– И все же постарайтесь узнать поточнее, – не сдавался Мещерский. – Я хорошо помню: разговор шел о деньгах. Правда, потом Зверева говорила, что сумма незначительная…

– Ладно, подвернется возможность, узнаем. Я, как видишь, мил друг, не в Москве в МУРе, а тут пока что сижу, – огрызнулся опер. – И что ты, Вадик, там все вычитываешь, а?

– Да вот смотрю: написано вполне связно, впечатляюще, – тот оторвался от текста. – Зверева очень четко запомнила и подробно изложила свой сон.

– Ну и?..

– Значит, в нем было что-то, что стоило запоминать. Был какой-то важный для нее смысл. Но истолковать она его самостоятельно не могла. Серега, а Елена Александровна вообще-то занимается толкованием сновидений? – спросил Кравченко.

– Спроси что полегче, – поморщился Мещерский. – Бабуле моей восемьдесят лет. Другие в ее возрасте в куклы играть снова начинают. Она сны перетолковывает, гадает. Хватит вам, ребята, – он неожиданно и резко выдернул письмо у приятеля. – Разве вы не видите, что мы уже готовы ухватиться за любую чушь, любой бред? Это же как расписаться в своем полнейшем бессилии! Неужели не ясно?

– Верни мне письмо, пожалуйста, – тихо попросил Кравченко и повернулся к Сидорову. – У Сереги нервы шалят. Нам здесь столько всего пережить пришлось. Я сам диву даюсь, как мы с катушек до сих пор не съехали. Ну да ладно, мы люди бывалые, скулить не будем. Нам за это денежки платят. Я вот о чем тебя, Шура, спросить хочу… А как здоровье Натальи Алексеевны?

– Немного лучше, – теперь насторожился Сидоров. – С тошнотой вроде справляется. Но вставать пока врачи не разрешают.

– И правильно. С сотрясением мозга надо лежать дней десять, а то и больше. Не читать ничего, телик не смотреть. – Кравченко отложил письмо на диван. – Ну, передавай ей привет. И еще вот что, – он колебался, а потом спросил явно не то, что хотел вначале: – Шура, а как наши сегодня вели себя на допросах?

– Ваши? – опер снова недобро усмехнулся. – Я гляжу, вы тут сроднились уже, срослись, как сиамские близнецы. А как они вели… На первый взгляд – все в шоке.

– Я думал, что схема поведения будет такая: семья, то есть Новлянские и Зверев, объединится и начнет сдавать всех остальных: сначала Шипова, затем Корсакова, потом Файруза.

– Ну, примерно это самое и происходит. Хотя не впрямую, Вадик. Знаешь ведь, как с людьми, а тем паче со свидетелями в деле по убийству бывает? Сказал тебе человечек «А», ждешь, что следующее он тебе «Б» выдаст, а он вдруг «К» говорит или вообще «Х», подлец, поминает. А потом снова к «А» возвращается. Пока всю эту азбуку переваришь, о чем спрашивал, и сам забудешь. Но в одном все ваши сходятся: о вчерашнем происшествии – ни гугу. Молчат все железно, включая и вас.

– Ну и вас тоже, – Кравченко улыбнулся оперу. – И даже Алиса молчит. Вот странно-то! Сама кашу заварила и… А как она себя в обществе следователя ведет?

– Мокро. Я на ее допросе просидел минут двадцать, и все это время девка в платочек сопли пускала. Ей Пастухов вопрос – она в слезы, он ей другой – она снова в слезы. Я и говорю: вроде шок, скорбь вселенская, а там уж…

– А как, на твой опытный взгляд, женщина могла со Зверевой справиться?

– Потерпевшая и Алиса Станиславовна выступали всегда в разных весовых категориях. Но злости в Алиске много, в этом я лично вчера убедился. А как известно, злость удесятеряет силы.

– Так, ясно-понятно. – Кравченко напряженно о чем-то думал. – Да, чуть не забыл: вы тогда, после второго убийства забрали у Корсакова одежду. Что с экспертизой там? Чья кровь?

– Его. Вторая группа. У гражданки Даро Майи Тихоновны была четвертая.

– А у Андрея Шипова?

– Тоже вторая, только резус отрицательный. Редкая кровь. Снова все мимо, Вадик. От двух бортов дуплетом и – в потолок.

Мещерский, слушая их диалог, скорбно молчал. Да, в этом деле на банальные подсказки надеяться действительно нечего. Это как бег с препятствиями. В этом ужасном деле… Кто, кстати, говорил о том, что «Признание – царица доказательств»? Вышинский, что ли? Мудрейший был человек, дальновиднейший. Афоризм этот его заплевали, настрочили кучи опровержений, потом вообще забыть постарались. А не тут-то было. Старичок-то как в воду глядел. В нашем ужасном деле истину, наверное, может открыть только признание. Иначе… Только так он нам и признался, подонок!

– Ты вот что… ты Наталью Алексеевну сегодня увидишь? – неожиданно спросил Кравченко у Сидорова.

И Мещерский догадался: именно об этой женщине его приятель думал все это время.

– Очень даже возможно.

– Ну тогда… отдай это письмо ей.

– Зачем?

– Ну… хотя ей читать нельзя, ах ты боже мой… Ну сам прочти ей вслух, с выражением. И обрисуй поподробнее этот дом, его покойную хозяйку и всю ее семейку. Только не присочиняй ничего.

– Я повторяю свой вопрос, Вадик: зачем это все Наташке?

– Чертовски хочется услышать мнение по-настоящему умного человека, Шура. А тебе разве нет? Да брось, не поверю.

– Мне и своего мнения пока достаточно, – буркнул опер, однако письмо забрал.