Темный инстинкт - Степанова Татьяна Юрьевна - Страница 81

– Ну точно, они ж огнепоклонники. Я где-то читал, – поддакнул Кравченко.

– Совершенно верно – огнепоклонники! – с жаром продолжал Мещерский. – Огонь для них священная стихия. А также и все другие: земля, вода, воздух. И вот поэтому у зороастрийцев, или парсов, распространен поразительный погребальный обряд …

Сидоров сначала слушал с недоверчивым видом, но по мере того как рассказ Мещерского продвигался вперед, выражение лица опера менялось. В глазах появлялись знакомые огоньки интереса.

– Ну вы и даете, – повторил он свою любимую фразу. – Ведь это кому рассказать – не поверят, чтобы у нас в районе, здесь… Черт возьми, но действительно в этом что-то есть… возможно, есть… Хотя бы что-то объясняется… Но… Эх, была не была! Как бы нам потолковать с этим вашим огнепоклонником половчее? Только бы не спугнуть… Ребята, а ведь придется на этот раз сообща на него навалиться. Я ж ни бельмеса в этом зороастризме не понимаю, даже спросить не знаю о чем, – он выжидательно взглянул на Мещерского.

– Я бы, конечно, помог вам провести эту беседу, но… – Мещерский колебался: «Ишь ты, опер, мало тебе Кравченко в конфидентах липовых, еще и на меня свои обязанности перекладываешь». – Но я не специалист по Ирану, хотя и учился в Институте Азии и Африки… Кое-что мне известно, но сначала бы надо все-таки почитать, подготовиться…

– Некогда читать, милый ты мой! Да и книги такие где я тебе тут достану? Нет уж, ты постарайся, вспомни. – Опер уже снова так и лучился энергией, словно батарейка «Энерджайзер». – Такие события – убийство за убийством, – а ему почитать! Прямо сейчас надо, слышишь, с ним разговоры говорить! Уж не подведи. А как бы нам встретиться с этим вашим секретарем?

– Думаю, в этом как раз проблемы нет никакой, встретимся прямо сейчас в совершенно домашней обстановке. – Кравченко обернулся к Новлянскому. – Петр, мне кажется, тебе следует пригласить товарища капитана на дружеский завтрак.

Новлянский кивнул, обвел взглядом поляну, колодец, кусты и сосны на холме, и в глазах его отразилось удовлетворение. Так радуется рыбак, когда крупная рыба заглатывает закинутый им крючок.

Когда они вернулись в дом, в столовой Александра Порфирьевна уже накрывала на стол. Вся в черном, со скорбно сжатыми губами и распухшим от слез лицом, она двигалась как автомат: стелила скатерть, расставляла тарелки. Зверев сидел в зале буфета: следил за включенной кофеваркой. Выглядел он скверно: лицо помятое, кожа землистая, под глазами мешки: похмелье давало себя знать. Появлению Сидорова, казалось, никто из них не удивился. То, что в доме теперь постоянно будет присутствовать кто-то из сотрудников милиции, казалось уже чуть ли не нормой.

– Хитрый домик где тут у вас? Прямо по курсу? – шепнул опер Кравченко.

Тот повел страждущего по коридору к заветной двери, но там оказалось занято. Потом утробно заурчал унитаз, из туалетной появился Георгий Шипов в синем халате своего покойного брата. Лицо парня показалось Кравченко странным: поклонник дуче совершенно не походил на счастливчика, пережившего ночь любви: бледный, хмурый, под глазами синие круги, взгляд пустой. Шипов поздоровался с ними за руку (она была мокрой после мытья) и на глазах у всех демонстративно вернулся в спальню Зверевой. В замке снова повернули ключ.

Когда остальные домочадцы усаживались за стол, Зверев отправился за Мариной Ивановной лично. Но вернулся быстро и один – по-видимому, его даже не впустили в спальню.

– Марина не хочет завтракать, – сказал он хрипло. – И просит, чтобы ее более не беспокоили.

Но кто действительно изменился в лице при виде восседающего за столом опера, так это Корсаков. Воспоминания о «жесткой беседе» были, видимо, у него еще весьма жгучи.

– День добрый, Дима, вот тут местечко рядышком со мной, прошу. – Опер по-хозяйски выдвинул стул, но Корсаков демонстративно сел в дальний конец стола рядом с Алисой. Бинты он снял: порез на ладони был заклеен полосой пластыря.

Файруз пришел позже всех, вежливо поздоровался, сел на свое обычное место у окна и сообщил во всеуслышание, что только что разговаривал по телефону с племянником Майи Тихоновны, который хотел знать, что же произошло с его теткой.

– Я сказал, что это прискорбный несчастный случай, больше пока все равно мы сказать ничего не можем… в интересах следствия. Так? – Он взглянул на Сидорова, а потом обернулся к Новлянскому: – Петр, я правильно поступил?

– Разумно, – ответил тот.

Мещерский почти ничего не ел: его душило волнение. Он думал о том, что произойдет тут через несколько минут. Как он будет разговаривать с Файрузом? Станет ли их беседа ключом к разгадке сгустившейся в этом доме тайны? ОГНЕПОКЛОННИК… Он смотрел на иранца. Бог мой, да это словно персонаж из легенды! Легенды о великом персидском царстве, сумрачных храмах и священном пламени, гимнах «Авесты» и причудливом мире арийских богов и героев. Седая старина, и надо же, осколок ее в строгом костюме от «Карло Понти», в белоснежнейшей сорочке и дорогом галстуке спокойно попивает кофе за столом напротив: безукоризненный пробор в смоляных волосах, перстень с агатом, радиотелефон, персональный компьютер…

– Агахан, вы закончили завтракать? Нам надо с вами потолковать об очень важном деле. Немедленно, – сказал Кравченко, – пройдемте в вашу комнату.

– Это дело касается нашей семьи, – объявил Новлянский и первым направился в бывший кабинет своего отца. Когда они все вошли туда, он плотно прикрыл дверь и прислонился к ней спиной.

– Действительно, Агахан, дело касается семьи Марины Ивановны, и, зная вашу ей преданность, мы рассчитываем на то, что вы будете искренни с нами и не сочтете наше любопытство чем-то враждебным и назойливым. – Мещерский начинал издалека: главное – вежливость. Этот парень не из тех, с кем можно обращаться бесцеремонно.

– Я слушаю вас внимательно. – Файруз уселся в кожаное кресло за письменный стол.

– Вас уже подробно допрашивал следователь, но и мы в свою очередь хотели бы получить от вас кое-какие объяснения. Словом… – Мещерский запнулся. – Мы хотели бы поговорить с вами о вас, Агахан.

– Обо мне? А что конкретно вас интересует?

– Пожалуйста, расскажите поподробнее о вашей семье. Она ведь осталась в Иране?

– Да. Сестры вышли замуж. Родители умерли. Несколько лет назад.

– А кто был по профессии ваш отец?

– Врач. Он работал в клинике Красного Креста и Полумесяца при представительстве ООН в Тегеране. Одно время даже лечил семью лидера Национального фронта Шапура Бахтияра. Позже его пациентами были в основном европейцы, жившие в столице.

– А почему только европейцы?

– Видите ли, это давняя история. – Агахан чиркнул спичкой, прикуривая. – Род моего отца издавна принадлежит к зартошти…

– К парсам? – уточнил Мещерский.

– Да, а к ним у меня на родине отношение непростое. Нельзя сказать, что они совершеннейшие изгои, но мусульманское население и раньше их сторонилось, а теперь, после известных событий, и подавно. К врачу-парсу ходили лечиться только парсы или же, если он считался хорошим специалистом, европейцы. Но не ортодоксальные мусульмане.

– Вы говорите, они…

– Ну, по правде, я не могу сказать «мы» про всю нашу семью, Сергей. Потому что наша семья была очень сложной. С одной стороны, родня отца – зартошти. С другой – отец женился на мусульманке, там все были шииты. Но при этом старший брат моей матери, мой родной дядя, был убежденным борцом с шахским режимом, коммунистом и атеистом. Даже в тюрьме сидел как политический заключенный. Я родился единственным мальчиком в семье – у меня были только сестры. Естественно, что каждый из членов семьи возлагал на меня надежды как на последователя его собственных убеждений. Моя бабушка, сколько себя помню, твердила мне: «Зартошти, Агахан, конченые люди, их наказывает Аллах. Лучше быть большевиком и безбожником, как твой дядя Ростом-джи, чем проклятым огнепоклонником». И в это же самое время младший брат отца, мой дядя Баграт – он был фанатичный парс, – возил меня с собой в паломничество в пустыню Деште-Лут, это такое же святое место для парсов, как Мекка для мусульман. А дядя Ростом-джи в это же самое время давал мне читать брошюрки Фридриха Энгельса и «Коммунистический манифест». Отец же считал, что мне нужно только европейское образование и иностранные языки: я ходил в английский колледж, занимался с французом-учителем. И лично мне в это самое время больше всего на свете нравились «Битлз». – Файруз помолчал. – Мой отец умер от рака, когда мне было пятнадцать, и его брат забрал меня в свою семью. Они жили в Йезде, там была община парсов-зартошти. Я прожил там около двух лет, потом за мной приехал брат матери и снова увез в Тегеран. Я снова пошел в английский колледж. Потом дядя вместе с партийной делегацией побывал в Советском Союзе, и появилась возможность направить меня учиться к вам.